Мышь!

— Видишь? — тут же вступилась за него мама, поворачиваясь к Лере. — Перепутал просто комнаты. Ломился он к тебе, ага, размечталась! С тобой чего происходит-то, а? У нас в семье не принято позориться и скандалить. Ну-ка, бегом спать! И чтоб я больше этого не слышала!

Мама схватила Эдика за руку и потянула за собой, что-то воркуя ему на ухо — извиняясь, успокаивая, — а он шёл за ней послушно, как большой, опасный пёс, которого вовремя отдёрнули от добычи. Дверь за ними закрылась. В квартире снова стало тихо.

Лера осталась стоять, прижавшись к шкафу. Её трясло. Она смотрела на закрытую дверь и не могла заставить себя пошевелиться. Ей казалось, что стоит ей сделать шаг — и дверь снова откроется, и Эдик вернётся, на этот раз без свидетелей.

Сил больше не было находиться здесь.

Она не знала, сколько времени просидела вот так, вцепившись в ручку шкафа, прислушиваясь к каждому шороху. За стеной, в маминой комнате, сначала слышались голоса — мамин, быстрый, виноватый, и его, низкий, односложный. Потом всё стихло. Скрипнула кровать. Потом ещё раз. И тишина.

Лера подождала ещё немного — для верности. Потом тихо, как мышь (и прозвище вдруг показалось ей не обидным, а точным — да, она Мышь, маленький серый зверёк, который умеет прятаться и выживать), оделась. Натянула свитер, джинсы, надела сапоги. Собрала в сумку учебники, тетради, тональный крем. Выскользнула за дверь и аккуратно, без единого щелчка, закрыла её за собой.

В подъезде было темно и холодно. Лампочка так и не горела. Она спустилась по лестнице, держась за перила, вышла во двор и остановилась, втянув морозный воздух. Он обжёг лёгкие, но принёс странное облегчение. Здесь, на улице, под открытым небом, она хотя бы могла дышать.

На улице было темно и пусто. Окна домов не горели, фонари светили блёкло, и их жёлтый свет разливался по снегу рваными лужами. Вдалеке слышался шум редких машин, но здесь, во дворе, царила тишина, которую нарушать было даже как-то боязно.

Сначала она дуала пойти на лавку, где сидела с дядей Мишей или найти какое-то укромное место за гаражами. Но, постояв пару минут и почувствовав, как холод пробирается под куртку и начинает грызть уши, не прикрытые шарфом. Долго на таком морозе она не выдержит. Замёрзнет насмерть, как те бомжи, о которых рассказывали в новостях. Место, которое показал Костя — лифт в соседнем доме, — она не запомнила, да и ночью в чужой подъезд соваться было страшно.

Она повернулась обратно к своему подъезду, думая, что, может, всё-таки вернуться, и что она делает глупость. Пересидеть ночь на лестничной клетке на верхнем этаже или попробовать Костин фокус с лифтом, может и тут он сработает. А может просто пойти домой. Подпереть дверь столом… Её взгляд зацепился за соседнюю дверь. Та, что вела в подвал. Она была приоткрыта, и замка на ней не было.

Сама не зная зачем, Лера подошла ближе, положила пальцы на ледяную металлическую ручку, потянула на себя. Дверь со скрипом, но без особого сопротивления, открылась.

В небольшом тамбуре, освещённом тусклой лампочкой где-то в глубине, стояли мусорные баки на колёсиках. За ними виднелись очертания бетонных перил и лестницы, круто уходящей вниз, в темноту. Лера постояла в нерешительности, прислушиваясь. Где-то в глубине вылилась вода и тут же затихла. Больше ни звука.

Она заставила себя шагнуть вперёд, протиснулась между баками, стараясь не задеть их и не нашуметь, и начала спускаться. Лестница была сделана криво, и Лера едва не убилась, пару раз оступившись и потеряв равновесие.

Внизу было теплее, чем на улице, считай как в подъезде. Пол земляной, усыпан мелкой галькой, которая хрустела под ногами. Из него, как гнилые зубы, торчали бетонные сваи и основания стен, исписанные и исцарапанные — какими-то ругательствами, именами, годами. На стенах хаотично висели провода, а вдоль пола тянулись трубы — ржавые, потные, с каплями конденсата. Воздух был спёртый, пахло плесенью и едва ощутимо какой-то химической отравой.

Лере послышался шорох — где-то слева, в темноте. Она замерла, прислушалась. Тишина. Она постояла так с минуту, пытаясь понять, одна ли она тут, не живёт ли в подвале кто-то ещё — бомж, дворник, кошка, или стая крыс. Шорох не повторился. Может, показалось.

Она шагнула вперёд и тут же столкнулась лбом с низко висящей трубой. Зашипела, выругалась, схватилась за ушибленное место, на глазах выступили слёзы, какое-то время простояла, пока боль не утихла.

В углу, у подножия лестницы, она заметила кучу вещей дворника: мятые картонные коробки, банки с краской, слипшиеся кисти, какие-то инструменты, смотанные шланги. Ничего полезного или ценного, но одна картонка была достаточно большой и чистой. Лера взяла её, отряхнула от пыли, сложила пополам и понесла вглубь подвала, в боковое ответвление. Там было темнее, но зато дальше от входа, спокойнее.

Она прошла несколько пустых «комнат» — отсеков, разделённых бетонными перегородками, — и остановилась в одной из них, в той, что была почище. Положила картонку на земляной пол, сверху поставила сумку, села рядом, прижавшись спиной к стене.

Было ужасно от мысли, что ей приходится прятаться здесь, в подвале, как загнанному зверю. Но тут было тихо. Никто не ломился к ней в дверь, никто не смотрел голодными глазами, никто не требовал денег и не бил по лицу. Она закрыла глаза, опёрлась подбородком на колени и стала ждать утра.