Мышь!

Два парня из её шайки, лысый громила и смуглый усатый, почему-то остались, и смотрели на Леру уже как-то по-другому. Не с любопытством, не с насмешкой, а с холодным, оценивающим интересом, будто бы они уже что-то задумали, что хотят сделать с ней в отместку. От этих взглядов ей становилось ещё страшнее, чем от криков и потасовки с Лапиной.

После последнего урока она покидала школу, смешавшись с толпой, стараясь быть как можно незаметнее. Шла окольными путями, через дворы, мимо гаражей, постоянно оглядываясь. Очень уж не хотелось встретить эту компашку по пути домой.

Уже подходя к дому, она услышала назойливое шорканье справа от себя — звук шин по асфальту и снегу. Повернула голову и увидела, что параллельно ей, почти вплотную к тротуару, медленно едет ярко-зелёная «девятка». Стекло со стороны пассажира было опущено, и водитель — молодой парень, небритый, с сальными, зачёсанными назад волосами и пустыми, водянистыми глазами, — странно ей улыбался.

Лера ускорила шаг. Машина тоже поехала быстрее, не отставая. Сердце заколотилось. Она почти побежала, вжимая голову в плечи, и вдруг услышала, как водитель тихо, почти ласково, произнёс:

— Эй, девочка... А ты куда спешишь? Давай подвезу. На машинке такой каталась уже?

Она не ответила. Только ускорилась ещё сильнее, скользя по наледи. Спасительная дверь подъезда была уже совсем близко, как вдруг раздался грохот, и распахнулась дверь соседняя, ведущая в подвал. Оттуда показался здоровенный мусорный бак, и вслед за ним крепкий пожилой азиатский мужчина в робе ЖЭКа, и они перегородили спасительный путь.

— Здравствуйте, — неловко пробормотала Лера, не зная, куда ей деваться.

Дворник даже не взглянул на неё. Машина за её спиной взревела мотором и, визгнув шинами, умчалась прочь.

***

В квартире снова бубнил телевизор — какой-то женский голос что-то монотонно рассказывал, кажется, про погоду. Лера вошла, стараясь не шуметь, попыталась дышать ровнее и не торопиться. Сняла куртку, разулась, взяла сумку и на цыпочках пошла в свою комнату.

«Мышь!» — снова послышалось ей в голове, и она вздрогнула, чуть не выронив сумку.

Проходя мимо кухни, Лера вдруг остановилась, словно кто-то дёрнул её за плечо.

Воняло алкоголем. За столом, неподвижно, как изваяние, сидела мама. Она смотрела пустым, остекленевшим взглядом в тёмное окно, за которым уже сгущались ранние ноябрьские сумерки, и теребила в пальцах давно потухшую сигарету. В пепельнице громоздилась гора бычков, некоторые были раздавлены, некоторые сломаны пополам. Рядом стояла пустая бутылка из-под дешёвого портвейна и гранёный стакан с мутным осадком на дне.

Мама была растрёпана. Волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, висели неопрятными прядями, закрывая пол-лица. Одежда была та же, что и вчера, — застиранная кофта с растянутым воротом. А под левым глазом, на скуле, цвёл свежий, лиловый, с чернотой по краям, синяк.

— М-мам? — тихо позвала Лера, застыв в дверях.

Мама не ответила. Только скривила губы — сухо, болезненно, — словно одно присутствие Леры причиняло ей боль.

— М-мам, — снова позвала Лера, и голос её дрогнул. — Ты запила, что ли?

— Тебя не спросили, — буркнула мама чужим, прокуренным голосом, не поворачивая головы. — Неблагодарная...

— Всё нормально? — Лера сделала шаг вперёд, вглядываясь в лицо матери, пытаясь понять, что произошло. Синяк был страшный, отёчный, и от него веяло такой безысходностью, что Лера задышала чаще.

— Нормально... — мама вдруг повернулась к ней, и в глазах её, мутных, красных, Лера увидела не злость, а какую-то раздражённость и зависть. — Это тебе вон молодого мальчишку просто закоблучить. Юбчонку надела, колготки надела, мозги не надела, и всё готово! А мне только скоты и попадаются. Как твой батька. Всё им мало, всё не так... Чё смотришь? Уроки иди делай! Нечего тут стоять, душу травить.

— Мам... — Лера выдохнула, пытаясь заставить голос не дрожать, и найти правильные слова. — Ты не пей, а. Пожалуйста. Давай чай поставлю, а? Поешь чего-нибудь...

— Ниче ты не понимаешь, шаболда малолетняя! — мама резко отвернулась обратно к окну. — С глаз уйди! Дай побыть одной!

Лера вздохнула, поняла, что разговаривать бесполезно, и пошла в свою комнату. Ноги были ватными, в груди что-то сжалось и не отпускало. Никогда она не могла найти слов. Всегда вот так — молчит и затыкается, когда надо кричать в ответ. Так работают ссоры, так люди выпускают пар, но она не могла выдавить из себя и звука.

«Мышь!» — снова раздалось в голове, как эхо из раздевалки.

***

В комнате было душно. Батареи жарили нестерпимо, пришлось открыть окно и впустить внутрь непривычный городской смог. Он чувствовался в горле, неприятно скрёб его, даже хотелось кашлять. Лера села на кровать, обхватила себя руками и долго смотрела в одну точку на стене.

Сквозь гарь запахло чем-то кислым.

Лера сначала подумала, что это запахи от маминой попойки или не вынесенного мусора. Но запах шёл не из кухни. Он шёл от неё самой. От её одежды, от её кожи. Кислый, едкий запах пота и страха. В деревне они ходили в баню пару раз в неделю, и она никогда так не потела, даже когда тяжело работала, помогая маме рубить дрова или таскать корм. А здесь, в этой проклятой Москве, пот прошибал её каждый день, пропитывал одежду, въедался в поры.

С опаской она пошла в ванную.

Сразу же полилась тёплая, чистая вода — без всхлипов, без чёрной жижи, без стонов. Только ровный, успокаивающий шум. Это, конечно, щедрый подарок цивилизации, в сравнении с деревенским «сама натаскай и нагрей», вот бы всегда так работало.

Она заткнула слив пробкой, проверила температуру, нашла на полке обмылок хозяйственного мыла. Намылилась, натёрлась, даже с какой-то яростью, легла в воду. Горячая вода обожгла кожу, потом стало тепло, почти уютно. Она закрыла глаза и попыталась ни о чём не думать.

Не получилось.

Ком подкатил к горлу. Захотелось плакать. Словно шум воды был последней каплей, или вместе с грязью с неё сошли последние куски брони, которой она ещё могла принимать удары от этого мира. Слёзы потекли сами, беззвучно, смешиваясь с водой на щеках.

Плохи дела.

Ничего тут не клеится.

Мама снова запьёт. Как тогда, когда пропал отец, или даже хуже. Сначала будет пить тихо, по вечерам, потом всё чаще, потом перестанет соображать, перестанет говорить, перестанет волноваться о ней. Дом превратится в заросший мусором притон, куда будут приходить всякие личности — такие, как Эдик, или хуже, — и с каждым днём квартира будет становиться всё более чужой.

Даже в деревне ей уйти было некуда, но она могла хотя бы на пару-тройку ночей попроситься к подругам или дальним родственникам. Летом убежать в поля, в лес, к реке, где никто не тронет. А здесь — куда? Тут у неё никого нет. Она никого не знает.

Она вытерла слёзы ладонью, но они всё текли и текли. Больше она не могла плакать — просто хватала воздух маленькими, судорожными глотками, будто задыхалась. Чернота накатила так, что хотелось уже не плакать — хотелось завыть. Разбить что-нибудь. Ударить. Сделать себе больно, очень больно, чтобы заглушить эту боль внутри, которая не имела названия и не имела формы.

Взгляд упал на край ванны. Там, на белом фаянсе, лежала бритвенное лезвие, не вскрытое, в намокшей упаковке. Должно быть, осталась от прошлых жильцов, или мама забыла убрать. Лера схватила, не думая, порвала бумагу, сжала пальцами, изогнула.