Страница 2 из 4
— Просто устала, — выдавила я, сглотнув.
Он наклонился чуть ниже — так близко, что я разглядела крошечный шрам над его бровью.
— Потом, — прошептал он, — если доживём до утра.. Выпьем кофе?
Мир замер. Сосуды застыли в воздухе. Даже пейджер-чайка, орущий в кармане у Насти, замолчал.
— Кофе?.. — повторила я как дура.
— Да. В смысле.. вместе, — он поправил очки, что было чертовски мило. — Если ты не против.
Моя внутренняя 18-летняя версия взвизгнула. Взрослая же версия сглотнула и с достоинством произнесла:
— Я пью с тремя ложками сахара.
Он усмехнулся — на этот раз открыто.
И ушёл, оставив меня в шоке, с прерывистым пульсом и внезапной уверенностью в том, что эта смена станет самой долгой в истории медицины. Потому что каждая клетка моего тела теперь считала секунды до утра, как пациент под капельницей — до выписки. Кофе. Всего лишь кофе. Вот только в моём воображении он уже лился не в чашку, а на его грудь — горячий, сладкий и..
— Кать! — Настя встряхнула меня за плечо. — Там бабушка в пятой палате орёт, что у неё мочевой катетер заговорённый!
Посреди кошмара — светлая мысль: хоть у работницы морга фантазия попроще.
Он поймал мой взгляд — я даже не успела отвести глаза. Как пациент под наркозом: полностью обездвижена, но внутри всё горит. Алексей повернулся ко мне, и улыбка его была точь-в-точь как в тех глупых ромкомах — медленная, с полуприкрытыми веками, будто он только что проснулся на съёмочной площадке фильма про страсть. Искры? Да они тут же начали сыпаться, как конфетти из порвавшегося пакета. Ага, вот только вместо конфетти — обугленные остатки моего здравого смысла.
— Кать, держи, — протянул он папку. — Похоже, у парня в десятой палате аллергия на жизнь. Или на тебя. Судя по анализам, второе вероятнее.
Наши пальцы соприкоснулись. На миг. На атом секунды. Но этого хватило, чтобы у меня в груди случилось то же, что у пациентов с аритмией — сердце замерло, словно получило команду «отбой»от мозга, который уже открыто перешёл на сторону противника. Его кожа — тёплая, чуть шершавая от постоянного мытья рук — будто оставила на моих фалангах отметины. Эти руки. Эти чёртовы руки. В голове всплывает картинка: его ладонь скользит по моему плечу, спускается к запястью, цепляется за пуговицу блузки.. Медленно. Как будто распутывает узлы на капельнице.
« Давай же, — вымышленно шепчет он, — у нас всего пять минут до вызова..»
— Кать, ты меня слышишь? — реальный Алексей щёлкнул пальцами у меня перед носом, и я резко дёрнула головой.
— Конечно! Аллергия на меня? Ха-ха, смешно, доктор..
— Алексей, — поправил он, приподняв бровь. — И да, смешно. Потому что у него просто ветрянка в тридцать лет. Только не говори, что ты тоже не болел..
— Ветрянка — это святое, — пробормотала я, чувствуя, как жар поднимается от шеи к вискам. — Я в четырнадцать лет мазалась зелёнкой, как новогодняя ёлка.
Он рассмеялся — громко, по-настоящему, и тут началось. Приборы замигали, Настя в другом конце коридора обернулась, а я.. я умирала. Потому что его смех делал то же, что и его голос: проникал под кожу, щекотал рёбра и таял где-то в районе поясницы. А потом — бац! — он шагнул ближе, его халат распахнулся, обнажив майку, прилипшую к прессу. Нет, это нечестно! Врачи не должны ходить с такими мышцами. Это нарушение трудового кодекса!
— Мэдди! — вдруг рявкнул он через плечо, не сводя с меня глаз. — Ты опять выключила аппарат ИВЛ? Я же говорил: красная кнопка не для тебя!
— Ой, извините, доктор! — завопила практикантка. — Я думала, это режим массажа!
Он закатил глаза, а я фыркнула — и тут же пожалела об этом. Потому что он повернулся ко мне с такой хищной ухмылкой, что у меня предательски подкосились ноги.
— Ты выглядишь.. — он провёл пальцем по воздуху рядом с моим лицом, словно обводя контур. — Как будто готова взорваться. Переночуешь в ординаторской, если что?
Господи. Я так ярко представила себе эту картину: тесная комната, стол, заваленный бумагами, его руки на моих бёдрах, губы..
— Только если уберёшь скальпели, — выдавила я, сжимая папку, как щит. — А то мало ли. Ночью начнём играть в хирургический риск.
Он замер. Его глаза сузились, и в них вспыхнуло что-то опасное — как искра перед пожаром.
— Катя, я бы играл осторожнее, — сказал он тихо, почти шёпотом. — У меня отлично получается.. разрезать всё по слоям.
Температура в коридоре подскочила градусов на двадцать. Мой халат вдруг стал тесен, а голос Насти, кричавшей про «пациента с трубкой в носу», доносился как будто из другого измерения. Он протянул руку, чтобы поправить мой воротник, — пальцы скользнули по ключице, и я вздрогнула. Всю меня. От плеча до бедра. Медленно. Как он вырезает аппендикс..
Стеллаж с пробирками рухнул где-то позади. Алексей резко отпрянул, а я чуть не отпрыгнула в сторону — и наткнулась на поднос с таблетками. Смесь аспирина и феназепама рассыпалась по полу, как конфетти.
— Ой, блин! — схватилась я за щёки, пылающие, как после лазерной эпиляции. — Я.. я сейчас всё уберу!
Он присел рядом, собирая таблетки. Наши руки снова встретились — на этот раз у банки с «Первоцветом».
— Знаешь, что я думаю? — его голос звучал притворно серьёзно. — Нужно запретить тебе приближаться к аптечке. И ко мне. Ты слишком..
— Слишком что? — выпалила я, затаив дыхание.
— Слишком хороша в провокациях.
И тут я поняла: я проиграла. Его взгляд, медленный, томный, скользил от моих губ к груди и обратно, словно он составлял карту точек для будущей атаки. А я стояла как дура с рассыпанным феназепамом в руке и думала: «Вот бы он сорвал этот первоцвет в моей ложбинке..»
Ой, чёрт. Ой. Срочно нужно прокапаться чем-нибудь холодным. Желательно внутривенно.
— Катя, ты точно в порядке? — он приподнял бровь, явно наслаждаясь моментом. — Какой у тебя пульс?
— Сто тридцать, — честно призналась я. — Но я особый случай. Мне можно.
Он усмехнулся, поднимаясь, и потянулся — нарочито медленно, так что халат обтянул его спину, как вторая кожа.
— Держи себя в руках, Кулёмина. Мы же ещё не выпили тот кофе..
И ушёл, оставив меня с рассыпанными таблетками, бьющимся сердцем и одной крамольной мыслью:
«Если это предвкушение, то какого чёрта будет сам «кофе»?
Сирена взвыла, как обиженный ребёнок. Мы рванули к палате №3 — мужчина лет сорока, шок после аварии, давление падает быстрее, чем моральные устои в отделении при виде Алексея без халата. Капельницы, дефибриллятор, крики «Адреналин!», но мой мозг уже улетел на три шага вперёд.
Его рука на моей талии. Другая — откидывает халат. Мы прижаты к холодной стене ординаторской, но от его кожи исходит жар, как от перегретого ноутбука. Поцелуи спускаются к ключице.. Нет, ниже. Замок на блузке щёлкает под его пальцами — боже, почему у медформы такая сложная фурнитура?
— Катя, латекс! — рявкнул Алексей, протягивая руку за перчатками. Я сунула их ему, пытаясь не заметить, как его предплечья напрягаются под рукавами. Брахиалис, думаю. Или бицепс. Неважно. Важно, что каждая его вена сейчас казалась дорожной картой к моему позору.
Дыхание учащается. Его губы — там, где шея переходит в плечо. Руки скользят под юбкой униформы, шершавые от стерильного мыла..
— Кулеёмина, ты спишь?! Давление! — его голос ворвался в фантазию, как скальпель в абсцесс. Я вздрогнула, уставившись на тонометр.
— 80 на 40! — выпалила я, не отрываясь от его профиля. Он наклонился над пациентом, и я ясно представила, как его спина скрипит от напряжения. Вот бы помассировать её. Медленно. Со всякими.. медицинскими маслами.