Когда желания - плут

— Советник Вейн? — капитан положил руку на рукоять меча. Мысли его были чёткими, как удар колокола.

Если пойдёт — я обязан его взять. Если станет сопротивляться — я имею право рубить.

У Лиама был только один шанс.

— Король отправляет меня с секретным поручением, — доложил Лиам. Голос звучал уверенно. Чужой уверенностью. Он вспомнил тон генерала Брандона. Скопировал интонацию, усилил дрожь в груди. — Если вы задержите меня, вы задержите приказ короля.

— У меня другой приказ, — капитан не дрогнул. В его голове не было сомнений. Только долг. И скрытое, тёмное удовлетворение.

Всегда ненавидел эту змею. Наконец-то попался.

Лиам понял, что блеф не сработает. Он не мог прочесть приказ короля, потому что король не думал о нём вслух в его присутствии. Он просто отдал команду устно. Бумаги спрятал. Лиам был слеп к тому, что не было озвучено мыслью. Знание имело пределы, власть — нет.

— Вы ошибаетесь, — запротестовал советник, в голосе проскользнула нотка паники. Он услышал её сам, но не почувствовал в груди.

— Ошибаюсь я или нет, решит суд, — капитан щёлкнул пальцами. Двое стражников вышли из тени. Тяжёлые сапоги, мокрая сталь. — Взять его.

Лиам не сопротивлялся. Зачем? Он слышал их намерения заранее. Знал траекторию рук, угол замаха, вес удара. Но знание не давало силы. Лишь делало ожидание удара более мучительным. Будто смотришь, как топор падает, зная точное место разреза.

Кандалы сомкнулись на запястьях. Холод металла показался ему единственным реальным ощущением за весь день. Король не посчитал нужным прерывать отдых. Лиама спустили в темницу. До тех пор, пока король не пожелает его увидеть. Если вообще пожелает.

Холод пробрал до самых костей. Сырой камень, спёртый воздух. Пахло плесенью, старой соломой и чем-то металлическим, въевшимся в стены за десятилетия.

Здесь, наедине с тишиной и темнотой, Лиам остался с осознанием: за решёткой будет решаться его судьба. Ему было страшно. Он стал зверем, загнанным в угол, без возможности выбраться.

Но впервые за день шум в голове стих.

Никаких придворных, интриг, голосов, впивающихся в виски. Только капли воды, падающие где-то в темноте. Кап. Кап. Кап.

И собственное дыхание. Ровное. Своё? Чужое? Он не знал. Но в этой тишине каменной клетки, впервые за долгое время почувствовал нечто, отдалённо похожее на покой.

Время в темнице не текло. Оно застаивалось. Становилось густым, вязким и однородным, как смола. Лиам не мог прикинуть, сколько часов прошло, сколько дней. Сверху, сквозь каменное перекрытие, иногда просачивались обрывки чужих сознаний: мысль о завтраке, смене караула, холодной постели и кислом вине. Но он уже ни в чём не был уверен. Голод выжег желудок, сделал разум решетом. Лиам мог принимать собственный бред за шаги стражи наверху. Стены плакали. Каждый звук в коридоре отдавался в черепе гулким, влажным ударом, стирая грань между камнем и безумием.

Когда дверь наконец заскрипела, свет факелов ударил в глаза, как пощёчина. Его вытащили наверх. Решили, что достаточно ослабили физически и морально, чтобы сломить волю. Привели обратно в тронный зал. Но теперь он стоял не у стола советников. Он стоял на холодном неровном камне перед троном на коленях. Факелы горели ярче, чем раньше. Выхватывали из тени лица тех, кого он слышал каждый день, но теперь эти лица казались чужими, искажёнными гримасами превосходства и брезгливости. Восковые маски, натянутые на черепа.

Король Аларик сидел, откинувшись на спинку железного трона. Пальцы нервно, сбивчиво барабанили по подлокотнику. Тук… Тук. Тук… В его голове ревела буря. Тяжёлая и липкая, как штормовое море: «Предатель. Шпион. Я знал. Все они хотят меня свергнуть. Он первый, но не последний. Кто следующий? Гайус? Брандон? Этот пустоголосый пёс Лиам…». Мысли короля били в сознание Лиама чаще, чем его сердце билось в груди.

— Побег, Лиам? — голос короля был тихим. Но каждый звук отдавался болью в висках советника, усиливаясь эхом в пустом зале. — В ночь перед советом? В ночь перед походом? Когда каждый верный человек на вес золота?

— Я хотел… — Лиам запнулся. Глотнул сухого воздуха. С трудом подбирал слова, которые не звучат как признание. Что он хотел? Найти ведьму? Обрести тишину? Доказать себе, что существует? Как объяснить это человеку, который считает каждую невысказанную мысль угрозой своей власти? — Я хотел помочь королевству. Найти способ выиграть без лишних жертв.

Капитан Варон стоял справа, смиренно сложив руки перед собой. Его мысли были ядовитыми, пропитанными злорадством: «Попался, выродок. Ты примешь удар на себя. Его кровь смоет мои счёты с маршалом. Пусть казнят. Мне это на руку».

Годфри слева перебирал чётки, его сознание холодило расчётом: «Если его казнят, имущество нужно изъять в казну. Мне нужно проследить, чтобы оно не досталось капитану. Земля в долине стоит дорого».

— Помочь? — Король встал медленно, словно тяжёлая статуя, ожившая по мановению руки. Тень от его фигуры накрыла Лиама, лишая последнего остатка тепла. — Говорят, ты видишь то, что скрыто от других глаз. Шепчут, что заглядываешь в головы и души, как в раскрытые сундуки. Не притворяйся глухим, советник. Ты знаешь всё, что не было произнесено вслух. Ты знаешь, что я думаю о предателях.

Лиам поднял голову, встречаясь взглядом с королём. Он не мог сказать правду. «Я проклят, Ваше Величество, я не имею себя, но слышу вас всех». Скажи он так прямо — его сожгут на костре не как предателя, а как одержимого. Колдуна, ведьмака. Это будет даже быстрее, чем казнь за шпионаж. Но гораздо мучительнее.

— Я не предатель, — возразил Лиам. Голос прозвучал хрипло, как треснувшая струна. — Я служу короне, Ваше Величество. Я знаю лишь то, что вижу и слышу. Как и все здесь присутствующие.

— Тогда кто ты? — Король сделал шаг вниз с возвышения, нависая над ним. — У тебя никогда не было своего мнения. Ты всегда повторял за другими, подстраиваясь, как хамелеон на камне. Ты как… кукла. Чья ты кукла, Лиам? Кто дёргает за нити? Враг? Колдун? Или ты сам стал тенью, в которую прячутся чужие ножи?

Лиам молчал. Каждое слово могло затянуть петлю, которая, как он слышал из мыслей капитана Варона, уже готовилась для него на перекладине во дворе.

— Молчание — признание, — отрезал Король. В его мыслях вспыхнуло удовлетворение. Острое, тёплое. Он повернулся к страже, выстроившейся вдоль стен. — Заточить его в темницу. Три дня. На рассвете четвёртого вывезем его и казним у подножия Терроса в назидание. Перед строем. Чтобы армия видела, что бывает с теми, кто теряет верность. Чтобы знали: король видит всех насквозь.

— Ваше Величество, — начал было Варон, делая шаг вперёд. Мысль пульсировала радостью: «Отлично. Убрать его нужно было давно, он слишком много слышал». — Может, стоит дождаться конца кампании? Терять советника перед битвой…

— Нет, — Король жёстко махнул рукой, отсекая возражения. — Война начнётся после казни. Кровь предателя смоет неудачу перед походом. Это хорошая примета. Страх дисциплинирует лучше, чем золото.

Лиама подняли на ноги. Грубые руки стражников сжали его плечи. Оковы впились в кожу запястий. Он не чувствовал боли, только давление. Словно его тело стало чужим, сделанным из мёртвого дерева или сырого камня.

Его вели через коридоры. Мимо тех же гобеленов, изображающих победы предков. Мимо тех же стражников, с которыми он ещё вчера делил хлеб. Теперь их мысли были другими, окрашенными в тёмные тона страха и отвращения. «Предатель», «Шпион», «Отребье», «Не смотреть на него, вдруг сглазит», «Гниль».

Камера была сырой. Камень по-прежнему плакал. В углу шуршала крыса. Лиам сел на солому, привалился к стене. Мысль крысы была простой и понятной: «Есть. Холодно. Спрятаться». Лиам позавидовал крысе. У неё был свой голос. Свой страх. Своё желание.