Раскрась мое уродство

Глава 22

Роуэн

«Порез не заживет, если не оставить его в покое»

~Of Mice & Men, Bones Exposed текст песни.

Лаури здесь уже полгода, за эти месяцы она вернулась к жизни, и я наблюдал, как она превратилась из испуганной и робкой в самую удивительную красивую и сильную женщину. Несколько месяцев назад я понял, что эта женщина станет моей погибелью. За все свою жизнь я никогда не хотел ничего так сильно, как ее. Дело в том, что я знаю, что ее пугает, и знаю, что ее пугаю я. Моя жизнь, моя работа и мой выбор делают меня худшим человеком в мире для нее. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы держаться подальше, чтобы дать ей возможность исцелиться, и быть ее другом, хотя все, чего я хочу, — это быть больше, чем друг. Я никогда не думал о чем-то большем, чем прожитый день, всю жизнь у меня не было ни будущего, ни прошлого — только сейчас. Но Лаури заставляет меня жаждать будущего, о котором я и не подозревал, и жизни, которой, как я знаю, у меня быть не может. Больше всего на свете я хочу ее, она всегда будет моей, даже если она не захочет меня, я никогда не отпущу ее.

Я знаю, что она здесь, в моем доме, готовит, убирает и заботится обо мне, но я хочу, чтобы она доверяла мне, чтобы я прикасался к ней без того, чтобы ее тело застывало, а паника душила ее мысли. Я так хочу увидеть, как выглядит ее тело теперь, когда Робин сделал татуировку, чтобы скрыть шрамы. Боже, даже хочу почувствовать эти шрамы. В тот день, когда я их увидел, я был отвратителен, мне было физически плохо из-за них, но не из-за нее. Она была потрясающей для меня, несмотря на шрамы на ее теле. Робин не перестает хвастаться тем, как потрясающе они выглядят теперь, когда все закончено. Утверждая, что он Пикассо среди людей, он может быть таким тщеславным, когда захочет. А мне так хочется хоть мельком взглянуть на него, хоть раз увидеть его работы.

Кровавое сердце на моей груди продолжает расти с каждой работой, которую я выполняю номер за номером. Я знаю, что это то, что я не могу изменить. На самом деле я начинаю верить, что, если бы я не выбрал этот путь, я бы, скорее всего, все еще был убийцей, только другого рода, еще хуже. Во мне что-то сломалось, и убийство людей это исправляет, во всяком случае, на какое-то время. Лаури удалось исправить себя, и это меня удивляет — она не полностью исцелилась, но уже не та сломанная развалина, которую я должен был убить. Она взяла с меня обещание не убивать ее мужа, пока она сама не попросит меня об этом. Это обещание было труднее всего сдержать, когда мне хотелось разорвать его на мелкие кусочки и скормить акулам в Ложном заливе.

Интересно, сможет ли она любить меня, не желая, чтобы я изменился? Любить? Откуда это взялось? Я знаю, что не могу измениться, но также знаю, что чувствую к ней что-то. Что-то, чего я никогда не чувствовал в своей жизни. Это пугает меня до смерти, даже если думаю об этом. Я пытался заменить ее в своем сознании и в своей постели, снова и снова, но никто не сравнился с ней. Я прекратил попытки несколько недель назад. После того как в моей постели побывало бесчисленное множество женщин, ни одна из них не была ею, и я никогда не хотел их. Я хочу Лаури Спиллейн для себя. Хуже того, я хочу, чтобы она хотела меня. Я боюсь, что могу просто полюбить эту женщину, и это пугает. Я также знаю, что ни за что не позволю ей уехать отсюда. Мой монстр не отпустит ее, никогда. Мы всегда жаждем того, чего не можем иметь, наши сердца всегда хотят того, что под запретом. Сердце заставляет меня желать того, чего я не должен.

У нас был самый вкусный ужин с нашими друзьями, и я понимаю, что немного перебрал и должен пойти в свою комнату. Я запираю входную дверь и возвращаюсь в гостиную, намереваясь пожелать спокойной ночи и извиниться, но, черт возьми, она выглядит так сексуально, сидя в своей белой рубашке и струящейся юбке. Я чувствовал ее ванильный аромат, когда она сидела рядом со мной, это как наркотик, который мне просто необходим. Её стиль схож с Амией, и это чертовски сексуально. Не знаю почему, но я должен сидеть рядом с ней, мне просто необходимо быть рядом с ней. Я оставлял в покое ее так долго, как только мог, а сегодня мои способности покинули меня, должно быть, я сошел с ума, но сегодня мне необходимо быть рядом с ней. Мне все равно, что это с ней сделает; отказ от этого убьет меня. Я сажусь и сразу же замечаю, как в нее закрадывается страх; я опираюсь рукой на ее плечо и притягиваю ее к своей груди. Она так хорошо пахнет. Как ваниль, ее запах, который постоянно витает по всему дому, доводит меня до исступления, и я не могу усидеть на месте. Я чувствую, как она напряглась под моей рукой, страх так и сочится из нее. Я хочу, чтобы она успокоилась, хочу, чтобы она хотела моих прикосновений, а не боялась. Я благодарю ее за ужин, а она отвечает, что хочет в ресторан. Я поражен, что она действительно чего-то хочет, ведь за последние полгода Лаури ни о чем не просила, и мысль о том, что она движется вперед, делает меня счастливым. Я бы согласился на все, о чем бы она меня ни попросила, боюсь, я бы подарил ей весь мир, если бы она этого захотела. Глядя на красные розы, вытатуированные на ее руке, где покоится моя ладонь, я задаюсь вопросом, как выглядит остальное. Поэтому я спрашиваю, ожидая очередного отказа, который она давала всем, кто ее спрашивал. Но на этот раз, может быть, все дело в вине, которое она выпила, я не знаю, потому что Лаури встает и не сводит с меня глаз, расстегивая рубашку и бросая ее на пол. Как только вижу ее татуированную плоть, мой член становится твердым.

Я с трудом втягиваю воздух в лёгкие. Черт возьми, эта женщина великолепна. Что она творит? Она все еще смотрит на меня, и я боюсь, что если отвернусь, она остановится. Она снимает лифчик, черт возьми, я не думал, что мой член может стать еще тверже. Она собирается убить меня; мое сердце остановится, потому что оно не может биться быстрее. Она бросает лифчик на пол, где лежит ее рубашка, и при этом не отрывает взгляда. Я так хочу оборвать ее взгляд и посмотреть на стоящее передо мной произведение искусства, но пока не могу. Она спускает юбку с бедер и стоит там в одних кружевных черных стрингах и туфлях, от которых мой бедный член пытается разорвать молнию на джинсах.

Я прерываю наш взгляд и изучаю каждый потрясающий дюйм ее тела. Черт меня побери, но мой друг превратил ее уродливые шрамы в самое потрясающее произведение искусства, которое я когда-либо видел. Возможно, он Пикассо в человеческой плоти. Не могу говорить, в горле пересохло, поэтому я подаю знак рукой, чтобы она повернулась; мне нужно увидеть все это. Она поворачивается, и мне остается только не взлететь с дивана, когда мой взгляд падает на ее идеальную попку. Маленький бантик в верхней части ее стрингов — единственное, что замечаю, не считая колибри, танцующих по изгибу ее позвоночника. Краски оживают на ее коже, когда я подхожу к ней сзади. Я должен прикоснуться к ней, я не могу остановиться, я даже не пытаюсь. Я вижу, как по коже пробегают мурашки, и она тут же вздрагивает. Я перебрасываю ее густой хвостик через плечо, чтобы прошептать ей на ухо.

Я понимаю, без сомнений, что в этот момент я люблю ее. Она нужна мне. Я знаю, что без нее я никогда не буду целым. Теперь я боюсь. Я шепчу ей слова на ухо, говорю, что хочу ее и что, возможно, я люблю ее. Я прошу ее позволить мне прикоснуться к ней. Понятия не имею, какую чушь несу, но уверен, что впервые в жизни я чувствую. Действительно чувствую. Это больно, оно горит во мне, и мне нужно выплеснуть это наружу.

Когда Лаури поворачивается, смотрит на меня и кивает головой, мое сердце замирает. Я собираюсь поцеловать ее прямо здесь и сейчас.