Ловелас 6

Мы шли обратно через площадь, к автобусу, и я, отстав на пару шагов, вертел головой, пытаясь разглядеть москвичей. Но похоже попадались все больше приезжие. Сопровождающих было много — кроме Трояновского и негласной наружки, к нам с утра прицепился ещё какой-то чин из отдела печати ЦК, Пётр Игнатьевич Ступин, дородный, красномордый товарищ в тесном пиджаке, с манерами человека, который на своём месте давно и никого не боится.

И вот за спиной у меня, вполголоса, по-русски, он сказал Трояновскому:

— Олег Александрович, вот ты объясни мне, зачем приехал этот Миллер? Остальные ладно, журналисты, известные советологи. А этот? Он же шлюх голых печатает, вся Америка знает. И мы его — в Мавзолей? К товарищу Сталину?

Я не остановился и не повернул головы. Проверка? Какая топорная.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал.

— Пётр Игнатьевич, — раздался ровный, холодный голос Веры. — Вы неправы.

Я скосил глаз. Она шла рядом в двух шагах от Ступина, говорила спокойно, без всякого вызова, но твёрдо.

— Я ознакомилась с журналом в спецархиве. Даже пришлось получать разрешение в МВД. Прочитала два номера целиком. Да, там есть фотографии, и они, разумеется, не соответствуют нашим представлениям о морали. Но там есть и другое. Там серьёзные статьи. Интервью с писателями. Публицистика о расовой сегрегации — жёсткая, между прочим, вполне разоблачительная. Миллер единственный и первый решился поместить на обложку темнокожую, за это ему жгли тираж куклуксклановцы. Он выступил против сенатора Маккарти в прямом эфире и разгромил его. Это человек с позицией. С неудобной для нас, но позицией. И считать его дураком — ошибка.

Наступила пауза. Ступин, судя по звуку, крякнул.

— Ну, вам виднее, — буркнул он недовольно. — Вы у нас с ним работаете.

Вот это да! Снежная королева меня защитила. Не из симпатии — тон был ледяной, ни капли тепла, — а потому, что не терпит глупости и не позволяет недооценивать объект. Профессионал защитил свою оценку перед дураком-начальником. Но она читала. Целиком. Два номера. И запомнила про Камиллу на обложке, и про Маккарти. И, значит, думала обо мне куда больше, чем показывала своим арктическим лицом. Или готовилась? Вера вполне могла быть из спецслужб.

А день то хороший! Прокололся с собакой, зато узнал про Веру больше, чем за весь вчерашний вечер.

У автобуса девушка нагнала меня и заговорила — уже другим тоном, официальным и строгим, глядя прямо перед собой.

— Мистер Миллер. Мне необходимо сделать вам замечание. По поводу сегодняшнего утра.

— А что было утром? — невинно спросил я.

— Балконная дверь вашего номера была опечатана. Печать сорвана. Вы вышли на балкон, что не предусмотрено правилами. И… — она чуть запнулась, подбирая формулировку, — совершали там некие физические упражнения. В обнажённом виде. На виду у площади.

— По пояс, — уточнил я. — Строго по пояс, Вера, не преувеличивайте. И это не «некие упражнения», а каратэ. Японское боевое искусство. Очень, между прочим, полезно для здоровья, рекомендую!

— Это вызвало нездоровый интерес.

— Ещё бы, — засмеялся я. — У вас там внизу двое товарищей в машине чуть шеи не свернули. Кстати, если им интересно, я могу показать пару приёмов, дело нехитрое. У меня дома две модели из заек уже месяц как занимается. Хотите, и вас научу? Очень пригодится.

— Мне? — она соизволила поднять бровь на одну десятую дюйма. — Зачем?

— Как зачем? Отбиваться от поклонников, — я развёл руками с самым серьёзным видом. — Такая красивая женщина, они же наверняка вокруг табунами ходят. Один прицепится, другой... А тут раз — и ногой по голове. И никаких хлопот.

Вера остановилась, повернулась ко мне. И посмотрела так, что, будь я послабее, я бы, наверное, попятился.

— Мистер Миллер, — произнесла она ледяным, отчётливым голосом. — У меня нет поклонников. Тем более во множественном числе. Это разврат!

И, кивнув мне с безупречной вежливостью, поднялась в автобус первой. А я смотрел на ее аппетитную попку, размышлял о моральном кодексе коммунизма. Может и правда у меня разврат, а жить надо вот, все строем, как роботы? Секс только ночью, в темноте, под одеялом? И обязательно в миссионерской позе, никакого блуда и оргий…

Я пошёл следом, кусая губу, чтобы не рассмеяться в голос.

Ага. Как же. У нас тут и поклонников нет, и разврата нет, и вообще, как скажут в этой стране через тридцать с лишним лет на весь мир, — секса в СССР нет.

Ничего, Вера Мыскина. У нас то как раз секс с вами будет. Обещаю!

***

Приём в Кремле был назначен на вторую половину дня.

Нас провели через Спасские ворота — и вот тут даже видавшие виды зубры притихли. Кремль изнутри мало кто из иностранцев видел вообще, он ни разу не туристический, свободного прохода нет и в помине.

Мощёные дворы, соборы с золотыми куполами, Царь-пушка, желтоватые корпуса, часовые на каждом углу. Ощущение, что ты попал в самое сердце — не города, а страны, системы, эпохи. Нас досмотрели и повели длинными коридорами здания Совмина. Ковровыми дорожками, глушившими шаги, мимо дубовых дверей без табличек, и тишина стояла такая густая, что хотелось откашляться.

Принимали в просторном зале с длинным столом, накрытым зелёным сукном. Графины, стаканы, блокноты, остро заточенные карандаши. Поздоровались, представились. Потом расселись: американцы по одну сторону, советские — по другую.

Напротив Георгий Максимилианович Маленков. Председатель Совета Министров СССР. Первый человек в государстве — во всяком случае, по должности.

Полный, рыхлый, с одутловатым бледным лицом и зачёсанными назад тёмными волосами, он производил впечатление большого усталого чиновника, а не вождя. Мягкие толстые руки, негромкий голос, аккуратные, взвешенные движения. Он сел, сразу выразил через Трояновского, надежду на укрепление взаимопонимания между народами. Началось импровизированное коллективное интервью.

Зубры взялись за дело всерьёз. Вопросы посыпались по всем горячим точкам, а таких было предостаточно.

Корея. Переговоры о перемирии как раз сдвинулись с мёртвой точки, начался обмен больными и ранеными пленными, и весь мир гадал: настоящее это движение или очередная пауза перед новым витком бойни.

— Господин председатель, готов ли Советский Союз содействовать скорейшему заключению перемирия?

Маленков помолчал, посмотрел на свои руки.

— Советский Союз всегда стоял и стоит на позициях мира, — сказал он ровно. — Мы приветствуем всякий шаг, направленный на прекращение кровопролития. Вопрос, разумеется, требует согласования всех заинтересованных сторон.

И всё. Ни слова конкретики.

Германия и Берлин. Тот же результат: мы за мирное урегулирование германского вопроса в интересах европейской безопасности, при должном учёте законных интересов всех сторон. Что это значит? Да ничего не значит.

Амнистия, объявленная в конце марта, — сотни тысяч выпущенных из лагерей.

— Означает ли это пересмотр прежнего курса?

— Это означает, — Маленков подбирал слова медленно, как человек, идущий по льду, — что советская законность соблюдается неукоснительно, а допущенные отдельными работниками нарушения устраняются.

Кто допустил? Какие нарушения? Молчание.

Снижение розничных цен с первого апреля, водородное оружие, мирное сосуществование двух систем — на всё один и тот же обтекаемый, ватный ответ. Гладкий, безукоризненный и абсолютно пустой.

Я смотрел на него и понимал: он боится. Не нас, конечно, — он боится сказать лишнее слово. Он в этом кресле месяц. Он ещё не освоился, не почувствовал власть, не понял, где границы дозволенного, — а потому не говорит ничего вообще, потому что за «ничего» точно не накажут. Сильный политик так себя не ведёт. Так ведёт себя человек, которого посадили на трон, а он не уверен, что удержится.