Хищник, прирученный ею

Несмотря на страх я делаю шаг к нему. Пальцы сжимаются на рукаве его пиджака, ткань плотная, чуть шероховатая, и сквозь нее я чувствую, как под кожей у него все еще гудит эта дикая, неукротимая энергия.

- Алекс… - шепчу я, не узнавая свой голос. - Не надо.

Он не смотрит на меня. Его взгляд по-прежнему прикован к Тревису. Он будто и не слышит меня.

- Алекс, - повторяю я снова.

Его все еще трясет от злости.

- Алекс...

Я поднимаюсь чуть выше, пальцы скользят по ткани, потом по коже на его запястье. Там пульс бьется так сильно, что кажется, будто он вот-вот разорвет эту тонкую оболочку.

- Алекс, пожалуйста.

И вдруг он замирает. Хватка на воротнике Тревиса слабеет.

Он медленно поворачивает голову ко мне. Я качаю головой, мысленно умоляя его остановиться. В его глазах еще тлеет этот огонь, но теперь уже не такой сильный. Он словно тускнеет, растворяется, уступая место чему-то другому - чему-то, что я не видела раньше. В этом взгляде нет насмешки, нет привычной колючести, нет даже той холодной уверенности, с которой он всегда держался.

Его взгляд скользит по моим плечам. Он на секунду прикрывает глаза, будто прогоняя что-то внутри себя, а потом резко отпускает Тревиса, даже не глядя на него. Снимает с себя пиджак одним быстрым, почти небрежным движением, и накидывает мне на плечи.

- Держи, - говорит он тихо, почти шепотом, и голос у него сейчас такой, будто каждое слово дается с усилием. - Ты дрожишь.

Я не успеваю ничего ответить. Он берет меня за руку, и в этом прикосновении столько осторожности, что у меня внутри что-то сжимается.

Не оглядываясь, он тянет меня за собой, прокладывая путь через застывшую толпу к выходу. Гости расступаются перед нами, будто боятся даже случайно коснуться, будто мы сейчас что-то опасное, что может вспыхнуть от любого лишнего движения. Кто-то шепчет, кто-то смотрит широко раскрытыми глазами, но никто не пытается нас остановить. Даже отец Алекса, стоящий чуть в стороне, не делает ни шага вперед, только смотрит, и в его взгляде я вижу не гнев, а что-то похожее на растерянность.

Единственный раз, когда он отпускает мою руку - это когда открывает мне дверцу машины. Он садится за руль, заводит матор и, снова взяв меня за руку, свободной рукой хватается за руль и выезжает.

Я смотрю на наши руки и не могу понять, почему позволяю ему это, почему не вырву свою руку, и почему сердце так сильно бьется. Столько всего «почему», а я не знаю ни одного ответа.

Он продолжает молча ехать, следя за дорогой, и похоже отпускать не собирается. Я откидываюсь на спинку кресла. Кожа прохладная, чуть скрипит под весом.

Время от времени я незаметно кошусь на него. Его челюсть сжата, пальцы по-прежнему крепко держат руль. Он смотрит вперед, будто дорога - единственное, что имеет сейчас значение.

Снова опускаю взгляд на наши руки. Моя ладонь все еще в его, и это странно. Я пытаюсь осторожно пошевелить пальцами, проверить, отпустит ли он, если я чуть потяну руку на себя. Но он не отпускает. Наоборот, чуть крепче сжимает, не глядя, будто чувствует этот мой маленький, трусливый порыв. И от этого внутри снова ёкает.

Я снова поднимаю глаза на него и вдруг замечаю, как подрагивает тонкая жилка у него на виске - единственный признак того, что он не такой спокойный, каким хочет казаться. Его плечи напряжены, спина прямая, будто он готов в любую секунду сорваться с места и снова броситься в бой. И я понимаю: он не расслабился ни на секунду. Он все еще там, в том зале. Все еще стоит между мной и всем этим безумием.

Мне хочется сказать что-нибудь. Хоть что-то, чтобы разорвать эту звенящую тишину, чтобы вернуть тот привычный тон, когда мы огрызались друг на друга, когда все было просто: он - раздражающе самоуверенный, я - ядовито колкая. Но слова не идут. Вместо этого я снова смотрю на наши руки и вдруг замечаю, как по его коже, там, где наши пальцы соприкасаются, бегут мелкие мурашки. Или мне кажется?

«Нет, не кажется», - решаю я и снова откидываюсь назад, прикрывая глаза, будто это поможет мне спрятаться от собственных мыслей. Но даже с закрытыми веками я вижу его перед собой: как он весь вечер защищал меня, поддерживал, был рядом, как целовал, как стоял, заслоняя меня от Тревиса, как его голос становился стальным, как он смотрел на меня после.

Кажется... моя крепкая стена, которую я воздвигла между нами, дала трещину. Если только уже не рассыпалась.

К моему облегчению, мы уже подъезжаем к дому. Ворота открываются, пропуская нас. Он останавливает машину, глушит матор, но не спешит выходить. Откидывается на кресло, как и я минуту назад, и шумно выдыхает, прикрывая глаза.

От этого становится только хуже, потому что я хотела как можно скорее забежать в дом, спрятаться в ванной и разобраться с тем, что в последнее время творится с моим сердцем.

Я снова дергаю руку, и он опять крепко сжимает ее.

- Мы... приехали.

- Посидим так немного, - отвечает он спокойно, не открывая глаз.

Проходит время и эта тишина, это напряжение, и это жар исходящий от наших сцепленных рук начинает пугать, потому что я начинаю привыкать к этому теплу.

- Тут душно. - бросаю я, и он, не выпуская моей руки из своей, нажимает на кнопку другой рукой и откидывает крышу машины. Я понимаю, что этот трюк не прокатил, поэтому придумываю другой.

- У меня горло пересохло.

Он снова не разжимая руку тянется к бардачку и эта его резкая близость на секунду сбивает с толку. Он открывает его, достает оттуда бутылку воды и протягивает мне.

- Положил на всякий, - говорит он и снова возвращается на свое прежнее место.

- Мне его... одной рукой открыть?

Он снова находит решение. Берет бутылку, зажимает ее между своих ног, одной рукой откручивает крышку и протягивает мне.

Я беру у него бутылку, понимая, что снова не прокатило. Делаю пару глотков и повторяю его же трюк с крышкой. Он наблюдает за моими нелепыми попытками прикрутить крышку обратно, и впервые за это время я вижу на его губах улыбку.

- Что?

Он качает головой и снова закрывает глаза.

- Дай пять минут, - просит он вдруг, усилив хватку на моей руке. - Только пять минут. Я еще не подзарядился.

Я продолжаю смотреть на него - на эту упрямую линию челюсти, на подрагивающую жилку у виска, на ресницы, отбрасывающие тонкие тени на скулы. И будто сама чувствую, как сильно он устал.

В придачу ко всему луна сегодня какая-то слишком яркая, будто специально старается осветить каждую мелочь: как блестит металл на его часах, как ложится свет на плечо, как чуть вздымается грудь с каждым его вдохом.

И тут до меня доходит: я больше не хочу никуда бежать. Не хочу прятаться в ванной, не хочу закрывать дверь на все замки и делать вид, что ничего не было. Потому что было. И он был - тот, кто встал между мной и целым залом, кто не спрашивал, а просто делал. Защищал. Даже когда я шипела и отталкивала.

Пальцы в его руке уже не кажутся чужими. Наоборот будто так и должно быть. Теплые, сильные, они держат меня крепко, но без усилия.

Я опускаю ресницы. Сначала просто чтобы не смотреть на эту слишком яркую луну, потом, чтобы не видеть, как он дышит, как напряжены его плечи. А потом просто… перестаю бороться с усталостью.