Хищник, прирученный ею

Я подхожу ближе, провожу пальцем по ткани. Она прохладная, гладкая.

- Да пошел ты, - тихо говорю я, скорее себе, чем ему, будто он где-то рядом слышит. - Я не буду играть в твои игры.

Но тут же осекаюсь. Потому что вдруг понимаю: это не его игра. Это мой шанс.

Не стать их добычей. Не спрятаться в углу. А войти так, чтобы они не смогли отвести взгляд - и не потому, что я пытаюсь их очаровать, а потому, что я не боюсь их видеть. И потому что Алекс... будет рядом. Да глупо довериться этому демону, но пока я в их мире, должна признать, только он меня защитит.

Я беру все эти вещи и ухожу к себе в комнату. Принимаю душ, сушу волосы феном и возвращаюсь обратно. Итак... Сначала макияж. Что ж, приступим к творению. И давно же я не красилась.

Я долго стою перед зеркалом, разглядывая свое отражение, будто вижу незнакомую девушку. В начале ничего нормально не получается - рука дрожит. Я стираю все салфеткой, делаю глубокий вдох и пробую снова.

Рука замирает над палеткой. Я беру самый светлый бежевый тон и наношу его легкими, почти невесомыми движениями - так, чтобы кожа выглядела не безупречной, а живой. Чуть‑чуть румянца на скулы, совсем чуть‑чуть, чтобы вернуть лицу цвет, который высосали из меня эти дни. Тени выбираю не серые и не черные, а приглушенно‑коричневые, теплые. Они ложатся тонкой вуалью, не крича, а просто подчеркивая глаза.

Стрелки я рисую, но не длинные и хищные, а короткие, едва заметные - будто я и не старалась вовсе, будто это просто случайная линия, которая делает взгляд чуть выразительнее. Тушь наношу в один слой: ресницы становятся длиннее, но не превращаются в паучьи лапки. А губы… губы я крашу не яркой помадой, а полупрозрачным персиковым бальзамом.

Смотрю на себя и понимаю: я не пытаюсь быть кем-то другим. Не пытаюсь выглядеть так, чтобы они ахнули. Я просто возвращаю себе себя - ту Николь, которая когда-то могла смеяться без оглядки, могла гулять по набережной и не вздрагивать от каждого шороха. Ту, которую не до конца стерли чужие слова и чужие руки.

Платье ложится по фигуре мягко, не сковывая, будто обнимает, а не душит. Серебряная нить на подоле вспыхивает крошечными искрами, когда я делаю шаг.

Я беру щипцы и накручиваю легкие, небрежные волны - так, чтобы пряди ложились свободно, чуть падали на лицо. Пару прядей у висков я оставляю совсем свободными. А сзади я подхватываю небольшую часть волос тонкой серебристой заколкой - в тон браслету и серьгам. Не слишком нарядно, не слишком просто.

Застегиваю браслет и надеваю серьги.

Туфли я надеваю медленно, будто каждый сантиметр каблука - это еще одна ступенька вверх, подальше от того подвала, от затхлого запаха, от грубых рук.

Я смотрю на себя в зеркало и наконец-то вижу прежнюю Николь. Даже улыбаюсь, потому что выгляжу шикарно.

Слышу шаги по коридору и поворачиваюсь в сторону двери. Алекс что ли вернулся?

- Я уже был настроен найти эти вещи в мусорке, тигренок, - бросает он с привычной усмешкой, заглядывая в комнату. Но фраза так и повисает в воздухе, потому что он поднимает глаза.

И замирает.

Не на секунду - на несколько долгих, тягучих мгновений. Он не моргает. Не щурится. Не пытается спрятать реакцию за очередной колкостью.

Просто медленно скользит взглядом сверху вниз: по небрежным волнам, по линии платья, по туфлям - и снова возвращается к лицу. Смотрит так пристально, что я даже теряюсь на секунду. Но быстро беру себя в руки. Именно такой реакции я и добивалась в конце концов.

- Ну что, доволен? - говорю я, стараясь вложить в голос всю свою привычную колючесть. - Теперь ты можешь гордо вести меня на свой праздник, как трофей.

Он не отвечает сразу. Просто продолжает смотреть, и от этого молчания мне вдруг становится неуютно - не так, как от взглядов тех, из «их круга», которые раздевают тебя глазами, а по-другому.

Гоню прочь слова Авроры про чувства к этому придурку, которые ни с того, ни с сего врезались в память. Это полный бред. Я не могу чувствовать к нему ничего.

- Трофей… - наконец повторяет он, будто пробует слово на вкус, и морщится, будто оно горчит. - Сюда это слово точно не вписывается. Вот думаю теперь, взять ли тебя с собой? Жаль бедных девок, что сегодня уйдут, сломя голову. Все внимание перетянешь на себя, тигренок. Пожалела бы хоть немного парней, что там будут сохнуть по тебе.

Я чуть приподнимаю бровь, пытаясь удержать эту дерзкую маску, но уголки губ сами собой подрагивают - не от смеха, а от того, как странно и неожиданно тепло становится от его слов.

- И тебя в их числе? - спрашиваю, вскинув голову.

Он делает шаг вперед. Подходит почти вплотную, держа руки в карманах брюк.

- И меня, - отвечает тихо. У меня перехватывает дыхание от такой близости.

Алекс не делает ни шага ближе, но и не отступает. В его глазах - не насмешка, не вызов, не привычная дерзость. Там что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри все замирает, а потом рассыпается на тысячи мелких искр.

Он медленно вынимает руки из карманов, но не тянется ко мне - просто опускает их вдоль тела. Делает еще один шаг. Теперь между нами - всего полшага. Воздух между нами будто густеет, становится тяжелым, насыщенным чем-то, что я не могу назвать, но чувствую каждой клеточкой.

Он чуть наклоняет голову, словно прислушивается к тому, как бьется мое сердце - а оно грохочет так, что, наверное, слышно на другом конце дома. Его взгляд скользит по моим глазам, по скулам, задерживается на губах - и в этот момент внутри меня все замирает.

Я чувствую, как к лицу приливает жар, а по спине пробегает холодная дрожь. В груди все сжимается, и где-то глубоко внутри вспыхивает что-то яркое, нетерпеливое. Но рядом с этим огнем тут же встает ледяная стена воспоминаний. И я понимаю: если он сейчас коснется меня - не как защитник, не как тот, кто обещал оберегать, а как мужчина, который хочет меня, - эта стена рухнет. А я еще не готова к тому, что будет после.

Он медленно наклоняется, совсем чуть-чуть, будто дает мне шанс остановить его. И в этот миг, когда между нашими губами остается всего несколько сантиметров, когда я уже чувствую его дыхание на своей коже, я вдруг выставляю ладонь, упираясь ему в грудь - не сильно, но твердо.

- Не надо, - шепчу я, и мой голос звучит неожиданно ровно, будто не я его произношу, а кто-то другой, более собранный, более сильный.

Он замирает. Его глаза чуть темнеют, в них мелькает что-то похожее на боль, но он тут же прячет это за привычной маской спокойствия. Только ноздри чуть раздуваются, будто он пытается удержать себя на месте, не дать себе сделать то, что хочется.

- Прости, - тихо говорит он, отступая на шаг. Его пальцы сжимаются в кулаки, а потом снова расслабляются. - Перегнул.

Я киваю, не доверяя своему голосу. Делаю глубокий вдох, выпрямляю спину и, не оглядываясь, выхожу из комнаты. Коридор кажется непривычно длинным.

Наконец оказавшись на улице, я жадно глотаю прохладный воздух. Плечи опускаются, напряжение, стягивавшее грудь, чуть слабеет.

И что это было?!