Хищник, прирученный ею

Я наблюдаю за ней, пока она ест. Мне нравится видеть, как улучшается ее цвет лица, как она все уплетает за обе щеки. У меня и у самого аппетит разыгрывается. Беру ложку и тоже начинаю есть.

- Почему завтра? - снова начинает она после обеда, не выдержав. - И раз решил, зачем сказал об этом сегодня? Чтобы замучить меня сильнее?

- Мне передумать, тигренок?

Она замолкает, но не надолго. Я изначально думал, что это плохая идея. Но теперь уверен, что поступил правильно. Она по крайней мере не закрылась в своей комнате, как обычно это делала.

Стоит мне выйти на улицу, как она незаметно следует за мной. Стоит вернуться в дом, она следом. Мне даже начинает нравиться эта игра.

Да, признаю, она это делает потому что безумно скучает по родителям и не может дождаться следующего утра, чтобы связаться с ними. Но и я не могу не воспользоваться шансом, когда она так энергично себя ведет.

В таком же темпе наступает ночь. Когда возвращаюсь из ванной, застаю ее у себя в комнате с моим телефоном в руках. Даже при виде меня она не скрывает, что копалась в нем. Но недолго, тигренок. Потому что я предугадал такое и поставил пароль.

- Почему ты поставил пароль?

Она еще и возмущается?! А ничего, что это мой телефон и я делаю с ним, что захочу?

- О, от всего сердца прошу прощения. Мне убрать его? - говорю я и, не сдержавшись, начинаю смеяться.

- Придурок!

Бросив телефон на кровать, она разворачивается и выходит из комнаты. Я переодеваюсь в легкие штаны с футболкой и иду к ней. Дергаю ручку двери. Закрыто. Как и ожидал. Фиг ты меня из этой комнаты выгонишь, тигренок. Я не то что реально спать в другой комнате, я даже представить себе такую картину не смогу.

Достаю из кармана ключ и открываю дверь. Я осторожно вхожу в комнату, закрывая за собой дверь. Она сидит на кровати, обняв колени, и смотрит на меня с вызовом. Тихий свет ночника падает на ее лицо, подчеркивая упрямство в скулах и обиду в глубине глаз.

Я направляюсь к своему диванчику, который мне уже как родной. Сдружиться мы сдружились. Вот если бы был немного мягче, цены бы ему не было.

- Ты каждую ночь так врываться будешь? - спрашивает она спокойно без обычной злобы в голосе. Мне нравится, что она больше не шарахается от меня, хотя знаю, что это ничего не меняет. Я все такой же маньяк, которого она ненавидит. Я не виню ее за это. Но эта ее колкость иногда дает сбой во мне, причиняет какую-то странную боль. Не физическую. Сам пока не понял, что это за херня.

- А ты каждую ночь будешь так запираться? Знаешь ведь, что у меня есть ключ.

- А если скажу, что ты меня пугаешь? Даже тогда не уйдешь?

- Не пугаю ведь, тигренок.

Она молчит, отводя взгляд к окну, за которым уже сгустились сумерки. Я вижу, как вздымается ее грудь в размеренном, но слишком частом ритме - она все еще пытается справиться с эмоциями, вызванными моим обещанием.

- А полночь считается уже завтрашним днем?

Она, кажись, сегодня вообще спать не собирается.

- Спи давай. Хочешь бедных родителей на ночь глядя разбудить и замучить?

- Они все равно не будут спать. Сколько сейчас времени? Дай телефон, чтобы я за временем следила.

Я усмехаюсь, качая головой, и сажусь на край дивана, не сводя с нее взгляда.

- Ты серьезно? Чтобы ты каждые пять минут тыкала в экран и сверяла время? Нет уж, тигренок. Терпение - тоже навык. А у тебя с ним пока беда.

- Это не терпение, а издевательство. Ты специально тянешь. Да и не смогу я уснуть.

- Как знаешь. Я спать.

Я ложусь обратно на спину, сцепляя руки за головой и глядя в потолок. Боковым зрением улавливаю, как она ложится, укрываясь одеялом. И ведь реально не уснет, пока будет думать о них. А я не усну из-за нее. Надо было и впрямь завтра ей об этом сказать. Ну тогда я бы не получил желаемого результата: она поела и днем и вечером.

И что теперь делать? Не всю ночь ведь так лежать. И в кого ты меня превратила только? Вместо того, чтобы наплевать на все и спать, я роюсь в памяти, чтобы вспомнить какую-то забавную ситуацию из прошлого, чтобы переключить ее внимание. Да, Алекс, поздравляю с официальным званием “подкаблучник.“

- Когда мне было лет десять, отец решил, что из меня должен вырасти идеальный наследник, - начинаю я, вздохнув. - В том числе - безупречный наездник. Меня посадили на лошадь, которая, по словам тренера, была «спокойной, как старушка». Через пять минут я вылетел через ее голову и приземлился в кучу сена. Лошадь даже не шелохнулась. В этот единственный момент она и впрямь была спокойна, как старушка.

- Ты упал с лошади?

Заинтересовалась. Значит, продолжаем.

- Не упал. Совершил контролируемое приземление. Так мне потом сказали, чтобы не травмировать мою гордость.

Она фыркает искренне, без напряжения.

- Теперь понятно, почему ты такой. При падении голову повредил и стал бедой для всех. А они следом добили. Под предлогом “не травмировать“ себе же проблему вырастили. Не думал снова попробовать вылететь с лошади? Может и нормальным бы стал.

Я смеюсь - искренне, до того искренне, что даже ребра чуть побаливают. Давно не смеялся вот так, без задней мысли, просто потому что кто-то поддел меня, а в этой поддевке не было ни яда, ни желания ранить - только эта ее фирменная колючка, которая теперь почему-то греет.

- Не хочу. Жизнь ненормального меня вполне устраивает.

- Оно и видно.

- Так-то я и нормальным быть пытался. В двенадцать лет я решил, что стану лучшим игроком в школьной футбольной команде. Отец, конечно, был в восторге: спорт, дисциплина, командный дух - все по его учебнику. Только вот беда: я был худшим игроком в команде. Мяч от меня отскакивал, как от стены, а когда я пытался кого-то обойти, чаще всего сам же и падал. В итоге меня сняли с игры после первого же матча. Тренер сказал: «Алекс, ты отличный парень, но футбол - это не твое. Ты еще найдешь свое призвание»

Она молчит, но я прекрасно вижу, как уголок ее губ чуть подрагивает - будто она изо всех сил сдерживает улыбку, чтобы не выдать, что ей и правда интересно.

- Был еще момент, - продолжаю я, чуть понизив голос. - Отец решил, что наследнику обязательно нужно уметь играть на рояле. «Это признак утонченного вкуса», - говорил он. Ну, знаешь, чтобы на приемах я мог небрежно пройтись пальцами по клавишам и все такие: «О, какой разносторонний молодой человек». В итоге вообще не дошел до игры, - вздыхаю я, прикрывая глаза, будто снова вижу ту сцену. - Меня посадили, показали, как правильно держать кисти - «будто вы держите хрупкую бабочку». Я кивнул, постарался изобразить эту самую хрупкость… и уронил крышку рояля себе на пальцы. И не просто уронил - она еще и захлопнулась с таким смачным «клац», будто сама была в восторге от своей работы. Я даже не закричал. Просто сидел, смотрел на свои побелевшие костяшки и думал: «Ну вот, папа, я уже утонченный - у меня даже пальцы аристократически бледные».

В комнате вдруг повисает тишина. Я поворачиваюсь к ней и замираю. Она спит: голова чуть съехала набок, одеяло сползло до талии.

Улыбаюсь. Тихо, почти беззвучно, чтобы не спугнуть этот редкий момент.

Подхожу ближе и осторожно подтягиваю одеяло повыше, прикрывая ее плечи. Она даже не вздрагивает. Только чуть морщит нос и снова выравнивает дыхание.

Сажусь на край дивана и не могу отвести взгляд. Будто если моргну - этот момент исчезнет, рассыплется, как мираж, и все вернется на круги своя.

Но прямо сейчас она спит. Вот так просто, не боясь, что я что-то сделаю ей. И это доверие, такое тихое, почти незаметное, бьет сильнее любого удара. Сильнее, чем «Эдем», чем угрозы Лары, чем любые разборки, которые ждут меня завтра.