Хищник, прирученный ею

Глава 28

Не дожидаясь моего ответа, он просто шагает к холодильной витрине, распахивает дверцу и начинает выхватывать оттуда все, не глядя на названия: ванильное, фисташковое, шоколадное с орехами, какой-то экзотический сорбет с манго, еще что-то с крошкой печенья. Он складывает их в кучу прямо на прилавок.

- Хватит, - не выдерживаю я, голос прозвучал резче, чем хотелось. - Ты хочешь его полностью опустошить?

Он замирает на секунду, потом криво усмехается, будто сам удивился тому, сколько всего натащил.

- Ну ты же ведь не говоришь, что тебе нравится. Приходится идти на крайние меры, тигренок.

Мне хочется снова закатить глаза, сказать что-то язвительное, чтобы вернуть привычную дистанцию между нами, но слова застревают где-то в горле. Потому что в этом нелепом изобилии вдруг проскользывает что-то до странности теплое. Что-то, чего я никак не хочу чувствовать.

Он складывает мороженое в отдельный пакет вместе со всем, что отдал мне, и кивает в сторону выхода.

- Пошли. Тут душно.

Когда мы выходим на улицу, ночной воздух ударяет по щекам, свежий и соленый - от моря, которое растелилось прямо перед нами.

Влажный ветер с моря треплет мои волосы, и я вдруг замечаю, что впервые за долгое время не думаю о том подвале. О том, как пахло сыростью и страхом. Сейчас пахнет солью, нагретым за день асфальтом и его одеколоном - тем самым терпким, почти неуловимым запахом, который уже въелся в салон его машины.

Алекс проходит вперед, к небольшому столику со стульями, который стоит у самого края тротуара. Вываливает добычу на стол и просто садится на стул, откидывается назад и смотрит на небо, где сквозь городскую дымку едва пробиваются редкие звезды.

Я стою, не решаясь сесть. Внутри все еще гудит, как натянутая струна: слишком много всего за одну ночь, слишком много резких движений и слишком много его. Но когда я перевожу взгляд на море - не на волны, а на темную, тяжелую гладь, которая все равно двигается, дышит, живет, - мне вдруг становится чуть легче. Будто если море может быть таким огромным и таким спокойным одновременно, значит, и я могу сейчас просто присесть и не пытаться все контролировать.

Я опускаюсь на стул рядом с ним, подгоняю одну ногу под себя, обхватываю себя руками. Пальцы все еще немного ледяные, хотя ночь не такая уж и холодная.

Он вдруг встает и идет к машине. Возвращается с той самой джинсовкой и накидывает ее мне на плечи.

- Говорил же надеть. И только вздумай снять. После мороженого еще больше замерзнешь.

Я молча натягиваю ее на плечи, чувствуя, как ее ткань пахнет им - тем самым терпким одеколоном, который уже успел стать привычным за эту безумную ночь.

Алекс разрывает упаковку чипсов с такой небрежностью, будто мы на пикнике, а не сидим посреди ночи у ограбленного магазина с горой краденого мороженого. Я беру фисташковое. Вкус взрывается на языке, и я вдруг осознаю, что не ела ничего подобного вечность. А я ведь очень люблю мороженое. Особенно шоколадное.

Я смотрю на него и не понимаю: кто он сейчас? Тот наглый, бессердечный, расчетливый человек, который похитил меня и держит взаперти, или этот безумец, способный среди ночи взломать магазин ради пригоршни сладостей? Тишина между нами становится почти осязаемой, тягучей, и я боюсь ее нарушить, потому что любое слово может разбить эту странную иллюзию нормальности.

- Ты взял слишком много, - говорю я, не глядя на него. - А если растает?

- А если растает - мы съедим его ложками прямо из упаковки, как варенье. Ты когда-нибудь пила растопленное фисташковое мороженое?

Я невольно фыркаю, пряча улыбку в воротник его джинсовки. Звучит до глупости нелепо, но почему-то именно эта абсурдность - сидеть посреди ночи на набережной с краденым мороженым и чипсами, словно мы два нашкодивших подростка, - пробивает брешь в моей броне.

Алекс поворачивает голову, и я впервые вижу в его глазах что-то похожее на довольство. Не торжество, нет. Просто удовлетворение от того, что ему удалось сделать хоть что-то правильно. И это чертовски бесит, потому что я не хочу находить в нем человеческие черты.

Я делаю еще один кусок фисташкового, чувствуя, как холод разливается по горлу, и впервые за вечер позволяю плечам расслабиться. Море передо мной дышит ровно, темное и бесконечное.

- А это... нормально так выходить? Имею ввиду... ты ведь не обычный человек, который может спокойно так разгуливать.

- Могу. Если взять с собой оружие.

- У тебя сейчас с собой оружие?

- У меня оно всегда с собой, тигренок. Теперь и подавно.

- Из-за Тревиса?

Алекс чуть наклоняет голову, будто взвешивает, стоит ли вообще отвечать. Потом пожимает плечами.

- Да, из-за него, - говорит ровно. - И из-за всех, кто стоит за ним. Ты думаешь, он один такой? Нет. Он - как крючок на двери: потянешь за него, а за ним целая комната с такими же ублюдками. Наш мир таков, тигренок. В нем нет ни одного белого оттенка, как в твоем. Одна только грязь, включая и меня. И я не хочу возвращать тебя домой к родителям не только потому что не готов пока отпустить, но и потому что вся эта стая во главе с Тревисом бросятся на тебя, как на сбежавшую добычу. И на одной тебе они не остановятся. Я не лучше них, ведь сам приволок в этот мир, прямо им в руки. Я проворачивал такое тыщу раз. С разными девками. Но с тобой...

Я сжимаю пальцы в кулаки под тканью его джинсовки. Не хочу, чтобы эта куртка грела. Не хочу, чтобы от нее пахло им. Не хочу вообще ничего, что заставляет меня хоть на секунду чувствовать себя в безопасности рядом с ним.

- Не надо, - выдавливаю я, голос звучит хрипло, будто слова царапают горло. - Не надо делать вид, что ты меня защищаешь. Ты сам меня втянул. Сам сделал так, что я теперь в прицеле у всей этой стаи. И не смей теперь строить из себя того, кто вдруг понял, что такое совесть.

- Я и не понял, что это такое, - говорит он глухо. - И не пойму. Потому что у меня другие интересы. Ничего не изменилось, тигренок. Я все тот же. Просто ты вышла из этого круга. А остальное все на месте. Я понятия не имею, какого черта ты со мной творишь, но... не припоминаю человека, которого я хотел бы защитить вместо того, чтобы сломать.

Это ведь не значит, что он... запал на меня??? Бред же!

Я молчу, глядя на темное море, и чувствую, как внутри меня разворачивается что-то тяжелое и липкое, хуже, чем страх. Это смятение. Я не должна верить ни одному его слову, но голос звучит так, будто он сам не рад тому, что говорит. Будто эти слова вырываются помимо его воли, и это пугает меня больше, чем любая угроза. Потому что угрозы я знаю, как читать. А это - какая-то другая азбука, которой меня никто не учил.

Он не пытается казаться лучше, не оправдывается, не просит прощения. Он просто констатирует факт: я - его добыча, которую он почему-то не захотел добивать.

И у меня вдруг появляется мысль. Я все еще не верю ему. Но ведь могу посмотреть, что получится, если попытаться приручить этого хищника. Да, опасно, ведь не знаешь, что от него можно ожидать. Но когда меня опасность останавливала? Да и терять мне больше нечего. Меня грязно обманули и притащили в этот мир. Лучшее, что я могу сделать в этой ситуации, если даже домой попасть не вариант, так это использовать их, как они меня. Хватит с меня.

- Ты сказал, что защитишь, - говорю я, поворачиваясь к нему. Голос резко становится твердым. И он это замечает. Уголок его губ дергается, будто он уже предвкушает, что сейчас последует. - Тогда придется слушать меня. Только так я поверю тебе. И первое твое задание, - протягиваю к нему руку. - Дай мне карту или деньги. Без разницы.