Страница 56 из 116
Он стоит передо мной, и я вижу, как его взгляд меняется - в нем появляется что-то незнакомое, но я отказываюсь верить, что этот человек способен чувствовать хоть что-то, кроме собственной выгоды.
Его молчание становится невыносимым, и я хочу разбить его, заставить его хоть как-то реагировать, чтобы оправдать свою ненависть. Но он просто смотрит. Не оправдывается, не объясняет, не пытается защититься. Просто стоит и смотрит на меня.
Он молчит еще несколько секунд, и я слышу только, как стучит мое сердце где-то в ушах. Затем он делает шаг назад, возвращаясь к столу, и садится на тот же стул, с которого поднялся. Берет чашку в руки, но не пьет - просто держит ее, смотря на черную поверхность кофе, будто ищет там ответы на вопросы, которые я ему задала. И когда он наконец открывает рот, голос его звучит тихо и ровно, без единой нотки сарказма или насмешки:
- Ты права. Во всем права. И да, как ты и сказала, я - трус, потому что не смог его прикончить из-за его статуса. И вряд ли смогу.
Слова падают в тишину, и я не знаю, что на это ответить. Он признал мою правоту - и это выбивает почву из-под ног. Я готовилась к битве, к обороне, к тому, что мне придется доказывать свою ненависть снова и снова, а он просто складывает оружие и сдается. И от этого почему-то становится еще больнее, потому что в его голосе я слышу не манипуляцию. Как бы ни хотела заставить себя, не получается.
- Но можешь быть уверена. Я сдержу слово. Не трону тебя. И ему больше не позволю. Ни ему, ни кому-либо другому.
- Меня это не успокаивает, потому что я тебе не верю. Не зря ведь говорят: "Если посадить парня в комнату, полную девушек, он будет счастлив. А посадив девушку среди одних парней, она будет в истерике искать выход оттуда." Не важно один это парень или несколько. Теперь время такое, девушки не доверяют и не верят даже в тех парней, которых любят. Потому что уже нет таких героев. Ты можешь говорить что угодно, обещать что угодно, но внутри я знаю одно: ты - часть этой системы. Ты вырос в ней, ты дышишь ею, и сколько бы ты ни пытался притворяться спасителем, ты - такой же хищник, как и все остальные. Ты просто лучше маскируешься. И знаешь... я бы предпочла, чтобы ты орал. Чтобы доказывал, что я не права, что я все преувеличиваю, что я неблагодарная сука, которая не ценит твоих усилий. Это было бы привычно. Это было бы понятно. А ты сидишь тут, как побитая собака, и смотришь на меня такими глазами, будто это я тут твоя мучительница. Не надо. Того, что я чувствую к тебе, ничего не изменит. Ни-че-го.
Я отворачиваюсь, выхожу из кухни и направляюсь к лестнице, чувствуя на спине его тяжелый взгляд. Голод прошел, сменившись тошнотой, и я хочу только одного - закрыться в комнате и не видеть никого. Но когда я поднимаюсь на первую ступеньку, его голос останавливает меня:
- Поешь хотя бы.
Я не оборачиваюсь. Просто продолжаю подниматься, чувствуя, как каждый шаг отдается в висках пульсирующей болью. Закрываю дверь комнаты, прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю на пол, обхватывая колени руками.
Я сижу так наверное битый час. Перебираюсь на кровать и моментально засыпаю. Сплю без каких-либо снов. Наконец-то нормально. А когда просыпаюсь, замечаю, что на улице уже начинает садиться солнце.
Сползаю вниз по кровати, на пол, подтянув колени к груди, и смотрю в окно, на опускающееся за горизонт солнце. Голова ужасно кружится и снова клонит в сон, но еще сильнее слабость в теле. Каждая косточка болит.
Я не хчу ни думать, ни чувствовать, ни вспоминать ничего. Хочу просто сидеть и смотреть, как день становится ночью, и чтобы никто не трогал, не спрашивал, не пытался залечить то, что болит слишком глубоко.
И тут дверь тихо открывается. Не со скрипом, не с грохотом - просто мягко щелкает. Алекс входит, держа в руках поднос. На нем всякие фастфуды и стакан, судя по всему, сока.
Он садится рядом, ставит его между нами и прислоняется спиной к кровати, как и я. Он молчит, и я чувствую, как его присутствие заполняет комнату, словно густой туман.
- Поешь, - говорит он тихо, не поворачиваясь. - Ты не ела весь день. А тебе вообще-то нужны силы, чтобы терпеть меня и дальше.
Я стискиваю пальцы на коленях, пытаясь удержать внутри колючую обиду, которая все еще шевелится где-то под ребрами. Хочется сказать что-то резкое, чтобы он понял: я не нуждаюсь в его заботе, не хочу, чтобы он вот так тихо приходил и делал вид, что все нормально, когда ни хрена не нормально. Но вместо этого мои пальцы сами разжимаются и тянутся к подносу - предательский организм берет верх над гордостью.
Я беру бургер и надкусываю его. Мгновенно почему-то вспоминаю те, что делала мама. У них был точно такой же вкус. Язык помнит все, и от этого воспоминания в горле встает ком. Я жую, стараясь не думать о том, как сильно мне не хватает ее, как много всего я потеряла, и как этот человек сидит сейчас рядом, словно пытаясь залатать дыру, которую сам же и пробил. Но еда - это жизнь, а я все еще хочу жить, даже если каждый кусок кажется горьким. Я проглатываю, делаю глоток сока, который, к счастью, без газа. В противном случае мой бедный желудок улетел бы в космос.
- Вкус, как у маминых, - вырывается у меня на эмоциях, потому что они и впрямь похожи.
- Потому что готовила их она.
Я замираю, кусок застревает в горле. Я поворачиваюсь к нему, и он ловит мой взгляд.
- Я заказал это все у нее. Что мне еще оставалось, если ты ничего не ела?
- Они... все еще ведут кафе?
- Да. Ищут тебя повсюду, но кафе еще не закрыли. Только работают до обеда.
Я смотрю на бургер в своих руках, и мир вокруг начинает плыть. Мамин рецепт, ее руки, ее голос - все это вдруг оказывается здесь, в этом доме, куда меня притащили против воли. Каждый кусок отдает теплом, и я чувствую, как слезы подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться. Не перед ним.
- Зачем ты это делаешь? - мой голос срывается, и я ненавижу себя за эту слабость. - Думаешь, что если принесешь мне мамину еду, я забуду, кто ты?
Он молчит долго, так долго, что я уже думаю, он не ответит. Но затем я слышу его тихое дыхание, и он говорит:
- Я и не прошу забыть. Я лишь хочу, чтобы ты поела. А потом можешь ненавидеть меня сколько угодно.
Я смотрю на него, и в груди что-то переворачивается. Не прощение - нет, до него еще как до луны пешком. Но где-то в самой глубине, под слоями боли и злости, прорастает крошечный росток сомнения, который я засовываю обратно еще глубже. Он просто играет. Это просто маска.
- Хотя бы расскажи о них немного, - шепчу я, не поднимая глаз от бургера.
- Тебе не понравится то, что я скажу.
- Мне уже давно ничего не нравится. Хуже уже не будет.
- Сама напросилась. Мать твоя постоянно плачет, а отец продал свою машину, чтобы нанять частного детектива, хотя и его подкупили. Они не верят, что ты просто так ушла. Но несмотря на то, что любые пути им перекрыты, они продолжают искать тебя.
Я закрываю глаза, и передо мной встает лицо мамы - ее морщинки вокруг глаз, которые появлялись, когда она улыбалась, ее руки, всегда пахнущие мукой и луком. Папины руки, всегда чуть шершавые, будто он только что чинил что-то во дворе, и его тихое: «Ну что ты, дочка, все будет хорошо». Рядом с ним я никогда не чувствовала себя слабой. Рядом с ним мне не нужно было быть сильной. Они ищут меня. А я сижу здесь, в доме человека, который мог бы одним звонком прекратить их мучения. Мог бы просто сказать: «Она со мной. Она жива. С ней все в порядке». Или даже больше: мог бы отпустить меня, вернуть туда, где любят и ждут. Но не делает этого. Потому что это разрушит его планы. Отберет у него игрушку, которую он уже не хочет никому отдавать.