Страница 116 из 122
Эмилио не двинулся с места.
— Сказать тебе, как зовут старшую сестру этого малыша? — спросил он весело. — Софи'ала. Прелестное имя.
Он следил за ее реакцией и, увидев, как ее голова дернулась, точно от удара, безжалостно продолжал:
— Мать младенца звали Ха'аналой. Ее последние слова были о тебе. Она сказала: «Отведите детей к моей матери»; Она хотела, чтобы мы отправили их в Гайджур! Нечто вроде крестового похода детей. Я этого не сделал. Не исполнил ее последнего желания, София, потому что побоялся ответственности за жизнь еще каких-нибудь детей. Но она была права: эти дети никогда никого не убивали и не обращали в рабство. Они невинны совершенно так же, как дети вакашани, которых резали на наших глазах.
Дождь начался: тяжелые капли, теплые, точно слезы, — а ветер шумно хлестал по ткани палатки, почти заглушая его слова.
— София, я буду гарантом этих детей и их родителей. Пожалуйста. Позволь жить им и всему хорошему, что они делают: музыке, поэзии, порядочности, на которую они способны… Это сделает тебе честь, — сказал Эмилио уже в отчаянии, принимая ее молчание за отказ. — Если они снова убьют, я стану козлом отпущения. Все грехи на мне. Я останусь здесь, и если они снова убьют, тогда казните меня и дайте им еще один шанс.
— Ха'анала мертва? — Эмилио кивнул, стыдясь плакать тогда, когда следовало бы горевать Софии.
— Ты хорошо ее учила, София, — сказал он срывающимся голосом. — По всем отзывам, она была замечательной женщиной. Ха'анала основала в горах нечто вроде утопической общины. Она была обречена — как и все утопии. Но Ха'анала пыталась! Все три наших вида жили там вместе, София: руна, джана'ата, даже Исаак. Ха'анала их учила, что каждая душа — это маленькое отражение Бога и что убивать грешно, потому что, когда отбирается жизнь, мы теряем уникальное откровение божественной природы.
Эмилио снова замолчал, едва способный произносить слова.
— София, один из священников, с которыми я прилетел, он считает, что твоя приемная дочь — нечто вроде Моисея для своего народа! Потребовалось сорок лет, чтобы выжечь из израильтян рабство. Что ж, возможно, джана'ата нуждаются в сорока годах, чтобы выжечь из себя господство!
Отвечая на ее потрясенный взгляд, он беспомощно пожал плечами:
— Я не знаю, София. Может быть, Шон несет чушь. Возможно, Авраам был психом, а вся его семья старадала шизофренией. Может, Иисус был просто еще одним сумасшедшим евреем, слышавшим голоса. А может, Бог существует, но он злой или глупый, и поэтому столь многое кажется безумным и несправедливым! Это неважно, — крикнул Эмилио, стараясь, чтоб его было слышно сквозь гул дождя. — Это действительно не имеет значения. Мне теперь начхать на Бога, София. Все, что я знаю наверняка: я хочу, чтобы малыш Ха'аналы жил…
София вышла в дождь, чей нестихающий шум заглушал все иные звуки. Долгое время она стояла под ливнем, слушая его шипящий грохот, ощущая, как он колотит по ее плечам, пробивается сквозь волосы, стекает по морщинистому лицу.
Эмилио молча ждал, пока София вернется из тех далей, куда ее занесла память. Промокшая и озябшая, она медленно прошла к своим носилкам и, опираясь на его руку, взошла к креслу и села.
Начальное неистовство грозы прошло, дождь теперь выстукивал ровную дробь, и какое-то время они просто смотрели на ландшафт, заливаемый водой. Затем София коснулась плеча Эмилио, и он повернулся к ней. Потянувшись, она осторожно положила ладонь на отпечаток, который оставила несколько минут назад, затем приподняла локон его волос.
— Ты поседел, старик, — сказала София. — Ты выглядишь даже хуже меня, а я выгляжу ужасно.
Его ответ прозвучал чопорно, но покрасневшие глаза улыбались.
— Тщеславие не числится среди моих недостатков, но будь я проклят, мадам, если буду стоять тут и сносить оскорбления.
Однако не сдвинулся с места.
— Когда-то я тебя любила, — сказала она.
— Я знаю. Я тоже тебя любил. Не уходи от темы.
— Ты собирался жениться?
— Да. Я оставил священство, София. Я порвал с Богом.
— Но Он с тобой не порвал.
— Очевидно, нет, — устало согласился Эмилио. — Или меня преследует полоса невезения космического масштаба. — Он подошел к краю тента, чтобы смотреть на дождь. — Знаешь, я даже сейчас думаю: может, все это — дурная шутка? Этот младенец, о котором я так беспокоюсь? Возможно, он вырастет в злобного ублюдка, и все будут жалеть, что он не умер во чреве матери, а я войду в историю Ракхата как Сандос-Дурак, который спас ему жизнь! — Безвольно свесив кисти, заключенные в скрепы; он фыркнул, потешаясь над своим смехотворным могуществом. — А может, он станет лишь еще одним несчастным клоуном, делающим все, что в его силах, и старающимся пореже ошибаться.
И вдруг его осанка изменилась. Каким-то образом он стал выше, стройнее, и София Мендес еще раз услышала гнусавый техасский выговор незабвенного Д. У. Ярбро, давно умершего священника, который научил их обоих столь многому.
— Миз Мендес, — растягивая слова, произнес Эмилио, побежденный, но не утративший чувства юмора, — вся эта чертова штуковина измотала меня насмерть.
Наговорившись, Эмилио сел на землю рядом с Софией, и они вместе смотрели, как ливень превращает этот мир в грязь. Вскоре София поняла, что он уснул, привалившись к опорам ее носилок и уронив искалеченные кисти на колени. Не думая ни о чем, она прислушивалась к его посапыванию и, возможно, сама бы заснула, если бы ее не потревожил огромный и промокший молодой мужчина, сжимавший в руке матерчатую шляпу, — ему пришлось согнуться, чтобы заглянуть под навес.
— Синьора? Теперь все будет хорошо? — озабоченно спросил он.
— А ты кто? — откликнулась София очень тихо, со значением посмотрев на Эмилио.
— Мое имя — Никколо д'Анджели. «Д'Анджели» означает: от ангелов, — прошептал юный гигант. — Я был у них до того, как очутился дома. Меня принесли ангелы.
Она улыбнулась, и Нико решил, что это хороший знак.
— Значит, все будет хорошо? — снова спросил он, вступая в палатку. — Джана-люди смогут жить там, наверху, если никому не станут докучать, верно?
София не ответила, поэтому он сказал:
— По-моему, так будет справедливо… А с доном Эмилио все в порядке? Почему он так сидит?
— Он спит. Должно быть, очень устал.
— Ему снятся кошмары. Он боится спать.
— Ты его друг?
— Я — его телохранитель. По-моему, все его друзья мертвы. — С минуту Нико размышлял над этим с невеселым видом, затем его лицо просветлело.
— Но вы его друг, и вы живы.
— Пока да, — подтвердила София.
Стоя у края палатки, Нико следил за игрой молний.
— Мне нравятся здешние грозы, — произнес он. — Они напоминают последний акт «Риголетто».
«Слабоумный», — подумала София. И поэтому промолчала.
— Мы нашли вашего сына, синьора, — сказал Нико, снова поворачиваясь к ней. — Он хочет, чтоб вы его навестили, но, по-моему, ему сперва нужно одеться… Я сказал что-то не то?
София вытерла свой единственный глаз.
— Нет. — Затем, улыбнувшись, доверительно сообщила: — Исаак никогда не любил одежду.
— Он любит песни, — доложил Нико.
— Да. Да, действительно. Исаак всегда любил музыку. Она села настолько прямо, насколько позволяло скрюченное тело.
— Синьор д'Анджели, мой сын здоров?
— Он тощий, но там, наверху, они все такие, — сказал Нико, оживляясь, — Там была леди, которая умерла при родах перед тем, как мы ушли. Джозеба считает, что она была слишком худой и поэтому умерла — потому что не была достаточно сильной. Мы привезли еду, но многие были так голодны, что их вырвало из-за того, что ели слишком быстро.
Он увидел в лице синьоры страдание, но не знал, как это истолковать. Вращая за ободок шляпу, он сдвинул свой немалый вес с одной ноги на другую и слегка зажмурился.
— Что мы будем делать теперь? — спросил он, помолчав.
София ответила не сразу.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Мне нужно время, чтобы подумать.