Гипноз

И с того момента я начал много и много писать..В шесть-семь лет у меня еще была написана коллекция любовных, мистическо-детективных повестей, рассказов, четыре крупных романа. Вы можете задаться вопросом где присутствовали родители? Они вечно собирались в командировки, на разъезды, что в конечном итогу им было вовсе не до меня, и так все детство я провел почти в полном уединении, иногда меня навещали дальние родственники в основном они мне еженедельно отправляли карету с едой и остальным продовольствием, снабжали меня как могли. Иногда по выходным отправляли письма в тайную почту "Тайные письма для Анаселя", по просьбе доброй служанки, она мне напоминала когда брать письма, часто к ней сперва ссылали оповещения и по своей милой душе она раз от раза забирала повестки, что адресованы мне, и Джульетта Паннолла вручала мне письма с настоящей любовью, словно она прикипела ко мне за восемь лет, как будто я стал для нее чуть-ли не сыном ибо очень уж близким человеком.

— Анасель, прошу любить и жаловать я принесла вам письма. —Она задумчиво помчала минуту, словно внутри нее бушевала буря, и Джульетта Паннолла желала рассказать что-то личное, —Я чувствую насколько для вас эти письма ценны и любимы! —Вновь она прервала свою речь, но уже на три минуты, — С вами, Анасель, я не чувствую себя служанкой либо рабыней, я чувствую в стенах вашего поместья себя женщиной, которая проводит время с приятным человеком—Вы Анасель, со всем уважением к вам я бы хотела у вас спросить, — Джульетта решила помолчать, собраться с чувствами и мыслями пять минуту, спустя время осмелилась сказать довольно дерзкую фразу для конца восемнадцатого века, — Вы бы не хотели со мной станцевать на балу вальс? —Слегка дрожающим голосом с дуновением волнения она произнесла этот вопрос: Джульетта боялась отвержения со стороны Анаселя.

— Благодарю вас, Джульетта. Мне очень приятно, что вы в нашем поместье чувствуете себя по-родному уютно, это правда меня радует и ввергает в состояние глубокого ликования. Я с вами с огромным удовольствием готов станцевать вальс на балу, я и сам горел страстным желанием покружить вас в танце, прикоснуться к вам. Мне сейчас уже восемнадцать лет, как года быстро летят, недавно лишь восемь лет было, а родственники не перестают писать письма, безустали их пишут, это любовь навека, я в каждой вести от них ощущаю теплый, ласковый вихрь любви. Поведуйте, что вы чувствовали, Джульетта Паннолла, пока говорили довольно благодарственную речь?

— Я чувствовала мандраж пока говорила вам про вальс да вцелом волновалась. Я бы хотела, чтобы вы, Анасель, покрепче схватили меня за талию во время танца, пусть это движение станет для нас прекрасным тостом.

— Пусть так и будет, Джульетта!

И на следующий день они прибыли на бал. Весь зал пестрил роскошными платьями, красивыми блюдами, в аккапаномент играла медленно-романтичная мелодия, которая вызывала притяжения к друг другу сначала соитие душ, позже мягкие ощущение границ тел друг друга в уединенной комнате с разговорами по душам. Как только заиграла прелестно-любовная музыка они пустились в танец вальс, танцевали Джульетта и Анасель, будто возлюбленные не первых два года, а больше. В их движениях прослеживалась неугомонная страсть друг к другу. Чувства их настолько захлестнули, что во время вальса и самого бала Джульетта и Анасель много беседовали по поводу и без..

— Держись крепче за талию, не бойся, пусть люди видят сию красоту в полном изумлении. —Без грамма стесняния произнесла она, не боясь ни людей, ни своего возлюбленного. Казалось бы как в таком хрупком создании живёт столь иная решительная, роковая красавица-девушка, это до сих пор загадка. Как природа уместила в ней робкую застенчивость, невинность вместе с роковым темпераментом, который будет иметь смелые знаки, да столь замаскированные под невинной улыбкой или жестом брошенным как бы случайно? — Я не сопротивляюсь твоей красоте, Анасель.

— Я тоже не сопротивляюсь твоей красоте, Джульетта. Мягко промолвил Анасель.

Они кружились в танце целый час. По завершению танца и бала они отлучились в уединенную комнату в поместье, и глубоко побеседовали о жизни в полном одиночестве от остальных людей, им было приятно находиться в общевстве друг друга...Жизнь движется в разные ветви, внезапно переворачивается из общего спокойного уклада в болезненный период—в три часа ночи мне передали новость о гибели родителей. Я не мог поверить в это, схватился за голову, что аж не содрал ее целиком вместе с костной тканью, но мощный невидимый поток остановил его от жестокой смерти, этот поток выглядел как прозрачная ткань, которая мягко струилась, рассевая тонкий шлейф поистине яркого звездного сияния, схожим с ангельским свечением. Угрюмые размышления и чувства захлестнули его, погрузив в синию печаль, он заперлся в своей комнате, не желая видеть и слышать никого из людей, даже Джульетту Панноллу; — «Я верил в то что родители будут жить долго, придолго, но природная напасть их "сокрушила", я не знаю как место себе найти. Я думал, что жить без родителей—прекрасно и свободно можешь быть предоставлен самому себе во всех эпостасиях сразу. Однако в этот очень прискробный момент я вижу как иллюзии внутри меня сыпаются, будто башня разделилась на отдельные фракталы, аккуратно разделяющие друг друга. Это знание меня не утешает вовсе, оно задает мне еще больше вопросов, чем могу вынести..К слову я так уязвимо никогда себя не чувствовал, такое ощущение будто сердце оторвали с корнем. А,ах, а..., желаю вернуть их, воскресить до безумия....Кто-нибудь отрежьте мне голову с плеч и оставьте только бездыханное тело, которое будет разлагаться протяжным воплем, а впоследствии пусть это тело сожрёт сладко и жадно волк-оборотень, что скитается не один десяток лет в поисках достоиного корма. В таком случае пусть отведает лакомство под названием—человеческое тело и человеческая плоть, которая в потенциале способна испепелить маленькую птичку к примеру крохатного жаворонка с оранжево-красной грудкой, с дополнительно желтым хохолком, он еле заметный, присутвует на определенном пласте реальности»..

Он так усиленно размышлял о случившимся, что спустя пять дней затворничества у Анаселя тяжели ноги, все тело прибывало в слабости, оно едва могло встать с постели. Неожиданно, я ненароком нашёл веревку длинной в пять с половиной метров, и намеревался сделать с собой кое-что ужасно-дикое, что если бы это кино увидели с того света родители они б еще больше страдали и мучались, нежели чем я здешнюю секунду. Я подумал—«А почему б не использовать веревку с целью сделать себе так больно, чтоб тело визжало от адской боли?» Я начал совершать сиё дияние на зловред себе и телестному скафандру. Я привязал эту веревку на кандалы, чтобы не сорвалась петля. Тем временем, я успел пролезть в петлю, и тут же откуда не возьмись передо мной предстала уверенной, статной походкой мрачная фигура, в черном одеянии без единого элемента белого цвета, блика чего угодно, он пытался забрать кровь, при условнии совсем откровенного изъяснения, то оно данное существо покушалось на последние соки, граммы жизненной крови, что до сей поры ожидает моей готовности раскрыть в себе дар регенерации клеток в плоти и теле. Настолько ли было все печально и горестно? — Нет, Славу Богу, что не почил с концами, порою спасение не видно за слоями непроходимого туннеля, где торжественно царствует всевозможная внутренняя желчь и человеческая покорность к слабостям, что с легкостью извращают белые листы, превращая их в пятна пыли, изнемождая, делая их безжизненными, сухими, цветы теряют свою жизненнестойкость.

По другой конец своей руки я почувствовал образ неукротимого ветра, целительское веяние столкнуло меня с душой, которая еще не позабыла, что есть свет, она явилась в роли девочки лет шести с небольшим хвостиком по бокам у нее порхали крылья. На этот раз я лицезрел всё на краю смерти, я думал: «Я сошёл с ума окончательно и безвозвратно! Это пожирающие галлюцинации!» Тогда мне правда казалось, то что я видел—гипноз и без того маленького безумца, но оглядываясь назад сознаю все что видел в тот (”злополучный”) день являлось достоверно-сущей правдой, ни вымыслом, ни догадками, как верно созерцать. По левую сторону руки я чувствовал как темная фигура привела с собой еще таких же фигур по составу, только их вид навевал кошмара сильнее, они было схожи с инкубами, вились вкруг меня по-кошачьи, всячески пытаясь переманить меня на свою линию, чтобы открыть портал разврата, похоти, чтобы питаться с него. Меня в очередной раз благодатные светящийся души оберегли от паганой участи; они раскрыли свои посохи солнечной энергии, нежно окружили меня, точнее мою душу, истинную суть во мне, а посохами мощно убрали с горизонта их и отправили обратно к себе на родину со словами: «Уходите с волей к себе на убой, на родину, там плетите свои сети похоти, чрезмерной жажды, соблазна!»