Гипноз

Но на вашем ясном небе появился человек—психиатр. Она тоже прочитала ваше произведение "Тайны шаровой молнии". Она не могла скрыть своего любопытного взгляда от вас. Она успела опешеть, от ваших изречении в книге о квантовой физике электричества. После прочтения произведения: «Да, он шизофреник, раз пишет о сверхъестественных вещах, будто не о чем больше писать. Нужно его поймать и положить в больницу под наблюдение.» Она не на шутку заинтересовалась вами, Анасель,—словно на нее нашел приступ аффекта, рвущийся из глубин ее души, он присполнен гневом, не знающим порога отродясь не видеть бы его, но пришлось увидеть, появился сам, как красный воротник мелькнул пред зрачком. Обо мне вы узнаете позже, Анасель.

О гонораре не беспокойтесь он вам отправлен в размере шести тысяч долларов.

Письмо инкогнито, расшифруйте—приписка к основному письму. Анасель долго не мог осознать ход повествования в письме сначала было сказано мы, а в конце обо мне. Меня это заинтересовало, как Анаселя, у меня возникло чувство, что меня вводят в иллюзию, так усердно, чтобы поверил повиновался. Знаете, это как сидят кукловоды и проектируют народ делать все на благо казни. Хитрые игры не так ли? Во всем мне нужно разобраться, пока не стало слишком поздно. Я—не шизофреник, но психиатру объяснять это себя подставлять под упор дула револьвера, не нужно мне подобного "добра". Чтобы отвлечься от мрачных дум Анасель стал писать третье произведение на огромную публику, перед тем как писать вновь выпил препарат, назначенный Мефисто-Си. Я принял вовнутрь таблетку, и писал, писал как не в себя, слова, слова будто сами появлялись в моей голове, образуя неразрывную сеть—слово запись.

У него не было вопросов на состояние безразрывного письма, а у психиатра появлялись чувства написать на прозведения Анаселя нелестные рецензии, что она и совершила с мыслями: «Я вижу он пишет незаконным образом, словно под веществом, которое стимулирует его мозг работать на пределе своих сил и выдавать уйму видении, как ему чудится. Он скорее всего думает примерно в русле, что он—воплощение гениальности, авторского обаяния. Я прочитала пару его романов, что могу сказать книги написаны сносно, однако по ним видно с первой строки автор психически нездоров, причем—степень крайне высокая клинической смерти от перегрузки мозгововых долей и психики. Откровенно сказать, многие писатели прибегали к методу искусственной работы мозга, как бы симулировали ее активность по ночам или рано утром алкоголем или чем-то более ядрённым. У Анаселя что-то иное использовано за основному быстрого письма, настолько быстрого что за неделю вышла новая книга 'Тайны шаровой молнии", он написал ее мгновенно, словно находился под гипнозом, все писал, писал аж до холода в конечностях. Писательство порой захватывает все время, все силы, все ресурсы имеющиеся у писателя». На рассуждениях она не остановилась и написала письмо лично Анаселю. Натерпится узнать содержания письма, потерпите, я как Анасель расскажу, что сумею.

На здешний день, у меня был прелестный дом в собственности, рядом с объёмной рекой, садом из алых и белых роз, из тигровых и белоснежных лилии. Я был обескурашен полученными рецензиями, читал много их, но среди многих обращении мне попались четыре рецензии от психиатра. Я уж сладостно думал она про меня забыла, но нет же. Обращения от нее ко мне звучали причитаниями: «Вы пишете словно не от себя! Тогда как вы можете писать, так быстро без каких-либо дополнительных стимулов и обстоятельств!? Как вы пишете столь длинные книги? Я подозреваю, вы употребляете специальное вещество, которое заставляет ваш мозг генерировать топливо для написания очень длинных произведении аж по тысячу страниц и более. Если вы совершаете столь гигантский писательский прогресс благодаря своим усилиям, в таком случае вы—Геракл, а если нет то, сами знаете, что из себя представляете по сути, слова здесь будут излишними. Не творите из себя Пасейдона, вам это звание не к лицу, оно вас не молодит, а старит, превращая в растекшийся сыр брюш, который сверху покрыт выращенной голубой и белой плесенью, и вы по итогу от всевозможных ролей становитесь расплавленным сыром без изысканного вкуса оставшиеся лишь с ароматом дурмана, что не притягивает, напротив, только отталкивает своим приятным запахом». После прочтения обращения от психиатра я холодно посмотрел вперед с мыслями: «Пусть считает меня психически нездоровым, это еще полбеды, не так страшно. А то что она посягнула на роли и мое писательское место, так это забавно. Однако как мне известно равнодушие и холодность людей постепенно убивает в писателе желание продолжать быть писателем, поэтому мне нечего омрачать полученный успех гневливыми рассуждениями».

Ночью перед самым отходом ко сну Анаселю в голову вмешалась идея написать очередное длиннное произведение, которому суждено стать самым продаваемым в Англии, название романа-«В парк среди непроглядных сумерков". По словам Анаселя: «Такой готики еще мир не читал!» с громким заявлением думал он про себя. В период написания я чувствовал, как ко мне подкрадывается нечто в смутном образе, будто воскресший дух, и говорит: «Ты обманут мной, те кто харизматично представлялся тебе! Я не лидер, я—исполнитель плана. Твой писательский успех не мог быть лишь случайностью, за ним стоял не единственный ты, как ты размышляешь сейчас, забирая многочисленные лавры себе. Твоя гениальность—порождение небес, иных миров. Помни она тебе всецело никогда не принадлежала, как и весь золотой дождь, склонившийся вокруг тебя, ставший твоим благосклонным союзником. Не временный ли это прорыв из огня, из которого ты вылез? Тебя сжигали и твои книги тоже! Я предвкушаю твою гневную реакцию, но мне это даже льстит, я свою работу выполнил, притворишись твоим товарищем. Ты можешь считать эти слова несправедливой клеветой, однако—правда. Порою нужно действовать через разрушение, чтобы продолжать созерцать и рассеяивать много Света. Пусть все события будут тебе уроками, не следует прокнинать их, друг».

Анасель не желал принимать жгущую правду, ему претила коварная позиция некоего духа, что внезапно дал о себе знать, так еще и иллюзии стал снимать, резущим больно клинком, словно проталкивал меч истины в глубины сердца и сознания, параллельно приводя душу к досаждению и выносу порции Света. А впрочем кто-то питается падалью гремучей, кто-то питается световым гранулином, сохраняя здравый рассудок с дарованием видеть шире, чем человек коренной атеист, без возможности допустить гипотезу существования Ангелов и Бога либо судьбы, однако мало настоящих, крепких атеистов, скептиков больше. Человечество ощущает незримыми внутренными очами присутствие необьянимого, что встречается в природе, если говорить более честно, то во всем сущем. Окружение—пространство, где движение способно развернуться стать видимым и невидимым, всецело дополняя друг друга. После того как он полностью прослушал слова загадочного духа, что ворвался столь к месту, Анасель почувствовал неведомую ранее боль, будто все что его волновало деньги, прошлое ибо иные материальные блага расстворились, превратились в кольцо пасти двухглавого льва с кликами массивнее уважаемого Графа Дракулы. Почтенный читатель, не думай: "Он никогда не испытывал душевной либо внутренней боли"—тоже громадное заблуждение и незнание ранней жизни Анаселя.

Тебе может думаться, читатель: "автор слишком смутно посвещает в детство Анаселя", и будешь убедительно прав в своих глазах, пока так судишь, однако автор не судит, а показывает вещи как видит, чувствует. О своем детстве Анасель поведует без постороннего вмешательства. Я в детстве был довольно замкнутым ребенком, вечно витал где-то в иных мирах, будто ловя прилив сил у подножья горы Эверест в пересечение между нашествием цунами в Японии и спокойным внешним течением Тихого Океана. И в тот самый, внезапный миг я отчетливо видел, как вода в Тихом Океане с виду легкая, плавная, тягущая, могу сообщить на собственном опыте—ложь, в которую большинство без тщательного рассмотрения примеряют за сущую истину, и так не только с водой, с многим на земле. Я записывал с ранних лет, начиная уже с четырех лет, он жил в юности в неведомых зарях, которые с годами истратил, обратно способность возвращаться и отворять замки от тайн, которые были знакомы мне в рассвете детства. Это было похожее на солнечное появление, оно ярко освещало меня и старшую сестру. Ей шестнадцать лет, мне шесть в тот период исполнилось, разница в десять лет.