Сильвия и Бруно

Я счёл за лучшее промолчать.

— Поначалу это казалось нам невозможным, — продолжал Майн Герр, вежливо подождав с минуту, не скажу ли я чего, — но стоило нам проникнуться этой идеей, наше восхищение вашим народом настолько возросло, что мы внедрили её в каждую область жизни! Это и стало для нас «началом конца». Моя страна уже никогда не встанет на ноги! — И бедный старик глубоко вздохнул.

— Давайте сменим тему, — сказал я. — Не расстраивайте себя, прошу вас!

— Нет, нет, — произнёс он, с трудом взяв себя в руки. — Я уже почти закончил свою повесть! Следующим шагом (после низведения Правительства к Немощи и воздвижения преграды перед любым законотворчеством на пользу дела) было внедрение этого, как мы его назвали, «блистательного Британского Принципа Дихотомии», в Сельское хозяйство. Мы уговорили большинство наших процветающих фермеров разделить своих работников на две Партии и натравить их друг на друга. В обязанности первой Партии входило пахать, сеять и выполнять необходимые работы, насколько это удастся им в течение дня, чтобы вечером им платили в соответствии с тем, сколько им удалось сделать, а делом второй Партии было им препятствовать, и тогда вечером им выплачивалось соответственно тому, сколько они напрепятствовали. Фермеры прикинули — получалось, что платить придётся только вполовину; они не учли, что количество произведённой работы окажется вообще четвертью против прежнего, так что восприняли нововведение с энтузиазмом. Поначалу.

— А после? — спросил я.

— Что ж, после им это пришлось не по вкусу. Прошло совсем немного времени, и такой порядок стал обычным. Не производилось вообще никаких работ. Поэтому первой Партии не платили ничего, зато вторая получала сполна. А фермеры так и не догадались, пока большинство из них не разорилось, что канальи просто вступили друг с дружкой в сговор и делили выручку между собой! Стоило, право, на это посмотреть, пока ещё всё не закончилось! Бывало, я сам любовался пахарем с парой лошадок, изо всей мочи напиравшим на плуг, чтобы двигать его вперёд, в то время как пахарь-оппозиционер с тремя осликами, пристегнутыми к плугу с другой стороны, изо всех сил тянул его назад! И плуг ни на дюйм не сдвигался ни в ту, ни в другую сторону!

— Но ведь мы-то, мы-то никогда так не поступаем! — возмутился я.

— Это просто потому, что вы не столь логичны в своих поступках! — ответил Майн Герр. — Иногда, знаете ли, есть преимущество в том, чтобы быть ослами… Ох, простите! Я не имел в виду ничего личного! Всё это, как вы понимаете, случилось очень давно!

— А хоть в какой-нибудь области Принцип Дихотомии оказался успешным? — спросил я.

— В никакой, — не утаил Майн Герр. — В области Торговли его испытания длились очень недолго. Лавочники его не приняли, после того как испробовали следующий метод: одна половина приказчиков заворачивает товар и уносит его с глаз долой, пока вторая пытается разложить его по прилавку. Они сказали, это отваживает покупателей!

— Неудивительно, — заметил я.

— Вот так. Мы применяли «Британский Принцип» в течение нескольких лет. И под конец… — Внезапно его голос понизился почти до шёпота, и по его щекам покатились крупные слёзы. — Под конец мы оказались вовлеченными в войну, и состоялось большое сражение, в котором мы сильно превосходили врага числом. Но чего можно было ждать, если только одна половина наших солдат сражалась, а другая половина тащила их назад? Всё закончилось страшным поражением — нас разбили наголову. Это вызвало Революцию, которая вышибла из Правительства большинство министров. Я сам был обвинён в измене на том основании, что стойко подавал голос в защиту «Британского Принципа». Моё имущество было конфисковано, а меня… меня… отправили в изгнание! «Теперь, когда злое дело совершено, — сказали мне, — не соблаговолите ли покинуть страну?» У меня едва сердце не разорвалось, но я вынужден был уехать!

Жалобный голос перешёл в стенание, стенание в речитатив, а речитатив в пенье, хотя на этот раз я не смог определить, кто поёт: Майн Герр или ещё кто-то.

Музыка стала замирать. Майн Герр вновь говорил своим обычным голосом.

— Растолкуйте-ка мне ещё вот что. Прав ли я, когда думаю, что в ваших Университетах человек занимает должность иногда по тридцать или сорок лет, но экзаменуете вы его лишь единственный раз, в конце третьего или четвертого курса?

— Да, это правда, — подтвердил я.

— Но тогда получается, что вы экзаменуете человека в начале его карьеры! — сказал старик, обращаясь больше к себе, чем ко мне. — А какая у вас гарантия, что он сохраняет, так сказать, под рукой те знания, за которые он уже получил денежное вознаграждение, успешно сдав экзамены?

— Никакой, — опять подтвердил я, немного озадаченный этим новым направлением его расспросов. — А вы как поступаете в таких случаях?

— Мы экзаменуем его по прошествии тридцати или сорока лет, но только не в начале его карьеры, — спокойно ответил он. — Если брать в среднем, то выходит, что выявленные таким путём знания составляют одну пятую от первоначальных — процесс забывания идёт довольно ровным и однообразным темпом, и тот, кто забыл меньше, вознаграждается сильнее, и тем больше ему почёта.

— То есть, вы платите ему деньги, когда он больше в них не нуждается? А меж тем всю свою жизнь ему по вашей милости не на что жить?

— Это не так. Он оставляет своим поставщикам расписки, они хранят их по сорок, иногда по пятьдесят лет на собственный риск, затем он получает свою Стипендию, что в один год приносит ему столько, сколько ваши Стипендии приносят в пятьдесят лет — и тогда он легко расплачивается по счетам с процентами.

— Но предположим, что ему не удалось получить Стипендию. Такое ведь тоже случается.

— Такое тоже случается, — согласился он в свою очередь.

— Что же тогда делать поставщикам?

— Они всё просчитывают заранее. Если у них возникает опасение, что человек впал в невежество или тугодумие, то в один прекрасный день они отказываются его снабжать. Вы и не представляете, с каким рвением такой человек начинает освежать свои утраченные знания или забытые языки, когда мясник урезает ему порцию говядины и баранины!

— А экзаменаторы кто?

— Молодые юноши, только-только окончившие курс и переполненные знаниями. Вам бы это показалось курьёзным, — продолжал Майн Герр, — если бы вы увидели, как мальчишки экзаменуют старцев. Я знавал человека, который экзаменовал собственного деда. Обоим от этого было, должен сказать, немного стеснительно. Старый джентльмен был лыс как пробка!

«По-моему, так не о лысых говорят», — с сомнением подумал я. Но точно не был уверен.