Святая сталь

Написал в блокноте: Автономность. Человек, которому не нужно одобрение. Подумав, добавил: но не одиночество. Разница принципиальная.

Фонарь во дворе мигнул и погас совсем. Константин Юрьевич допил кофе и начал одеваться. В восемь сорок пять он закрыл блокнот, убрал в левый ящик стола — туда, где он всегда лежал. Надел пальто. Застегнул все пуговицы, снизу вверх. Проверил, что ключи на месте и вышел из квартиры.

На Китай-городе вышел из метро и пошёл переулками — через Маросейку, под аркой, мимо дома с облупившимися наличниками. Храм Святых апостолов Петра и Павла стоял в глубине переулка, почти невидимый с улицы — приземистый, с колокольней, которую загораживали тополя. Константин Юрьевич знал его с той поры, когда работал в организации, занимавшейся совсем другими вопросами. Тогда этот приход интересовал его по одной причине. Сейчас — по другой.

Отец Вениамин прибирал после утренней службы — переставлял подсвечники, собирал огарки в жестяное ведро. Небольшой, лысоватый, увидев Константина Юрьевича, кивнул без удивления, как будто тот заходил каждую неделю, хотя он не был здесь больше года.

— Проходи.

Сели в маленькой комнате за алтарём. Стол, два стула, электрический чайник, полка с книгами — большинство зачитаны до состояния, когда обложки держатся из последних сил. Одна книга лежала на столе корешком вверх. Константин Юрьевич машинально закрыл её, положил ровно у края стола. Вениамин это заметил, но ничего не сказал.

Вениамин налил кипяток в кружку, подвинул вторую, Константин Юрьевич накрыл её ладонью.

— Мне нужны люди.

— Какие?

— Верующие. Не декоративно — по-настоящему. При этом с профессиональными навыками. Психологи, специалисты по коммуникации, люди с аналитическим опытом. Способные работать в условиях, когда нельзя рассказывать, чем занимаешься.

Вениамин молчал. Смотрел в кружку.

— Для чего?

— Для работы, которая сейчас нужна церкви больше, чем новые храмы.

— Это не ответ.

— Я знаю. Это пока всё, что я могу сказать.

Вениамин поднял глаза, так смотрят люди, привыкшие к исповедям и научившиеся слышать не только слова.

— Ты понимаешь, что я тебе этих людей не дам просто так?

— Понимаю.

— Я должен знать, что с ними будет.

— Ничего плохого с ними не будет. — Константин Юрьевич сказал это ровно, без нажима. — Это правда, но она ничего не доказывает. Поэтому не прошу верить на слово. Прошу одно — назови имена. Я буду смотреть сам. Если человек подходит, подойду к нему напрямую. Ты ни при чём.

— Я при чём, — сказал Вениамин. — Я всегда при чём, когда называю имена.

Константин Юрьевич кивнул. Это была правда, и возражать было нечего.

— Тогда скажи мне одно. — Вениамин поднял глаза. — Это от него?

Пауза. Короткая.

— Да.

Вениамин встал, подошёл к полке, вытащил тонкую книгу в бумажной обложке, повертел в руках, поставил обратно. Руки искали занятие, пока голова думала.

— Есть один человек, — сказал он наконец. — Психолог. Три года работала в реабилитационном центре для зависимых. До этого, кандидатская по социальной психологии. Полгода назад ушла, сейчас ищет, куда себя деть. — Он вернулся к столу, сел. — Умная. Верующая, без показухи. И есть одно качество, которое сложно описать словами.

— Какое?

— Она слышит, что человек не говорит. Не читает между строк, а именно слышит. — Вениамин посмотрел на него. — Это редкость.

— Имя?

— Ирина Дмитриевна Савина. Но я хочу, чтобы ты поговорил с ней без легенды. Если ты ей не понравишься — она уйдёт, и ты её не остановишь. Такой характер.

— Устраивает.

— И ещё один человек. Но этого я тебе называть не буду.

— Почему?

— Потому что он сам тебя найдёт. Если ты тот, за кого я тебя принимаю. — Вениамин взял кружку. — Просто не торопи.

Константин Юрьевич поднялся, застегнул пиджак.

— Спасибо.

— Не благодари. — Вениамин смотрел в кружку. — Молись, чтобы я не ошибся.

На улице было серо, влажно, пахло прелыми листьями. Константин Юрьевич шёл по переулку, заложив руки за спину — привычка, от которой когда-то жена просила его избавиться, говоря, это делает тебя похожим на следователя. Жена ушла восемь лет назад, а привычка осталась.

На Маросейке он остановился у светофора, ждал зелёного. Рядом стояла женщина с ребёнком — мальчик лет семи, в красной куртке, смотрел на лужу с тем особенным выражением, с которым дети смотрят на лужи перед тем, как в неё прыгнуть. Женщина держала его за руку. Зажегся зелёный. Они перешли. Мальчик лужу обошёл — сам, без напоминания. Константин Юрьевич перешёл следом, думая о другом, вечером того же дня он отправил короткое сообщение через посредника: Начал. Первый кандидат — завтра.

Ответ пришёл через час. Одно слово: Хорошо.

Константин Юрьевич закрыл телефон, лёг на диван. На ночном столике лежала книга — «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы, старое издание, зачитанное. Он купил её несколько лет назад, прочитал тогда же, с карандашом, оставил пометки на полях. Теперь иногда перечитывал — не целиком, открывал, где придётся.

«Под именем духовных упражнений разумеется всякий способ испытания совести, размышления, созерцания... Ибо как прогулка, путешествие пешком и бег суть телесные упражнения, так же точно духовными упражнениями называется всякий способ подготовки и настройки души к тому, чтобы освободиться от всех беспорядочных привязанностей».

Он остановился на слове беспорядочных.

Игнатий имел в виду привязанности к вещам, к людям, к собственным желаниям — всему, что мешает двигаться туда, куда надо. Но Константин Юрьевич думал сейчас о другом. О том, что любая структура тоже обрастает беспорядочными привязанностями — к собственному выживанию, к собственным правилам.

Он закрыл книгу. За окном Москва шумела ровно и равнодушно, как будто ничего не происходит. Это было, конечно, неправдой, но иногда неправда успокаивает лучше.

Убрал книгу и достал блокнот, написал последнюю запись.

Савина. Завтра. 11:00.

Закрыл и убрал в левый ящик. Лёг спать.

В пять тридцать проснётся сам. Заправит постель. Поставит джезву ручкой влево.

Глава третья. Савина

Книга лежала на столе уже три недели, раскрытая на сорок второй страницы. Савина каждый вечер садилась рядом с ней, и не читала. Не потому, что книга была плохой. Книга была хорошей — Виктор Франкл, «Человек в поисках смысла», она перечитывала её раз в несколько лет, всегда находила что-то новое. Но сейчас страница сорок два стояла перед ней как стена, и за стену не было сил идти.

Это называлось выгорание. Она знала это слово. Произносила его пациентам — мягко, без осуждения, с правильной интонацией. Объясняла механизм, говорила, что это нормально, что это лечится, что нужно время.

Сейчас ей было тридцать девять лет, шесть месяцев как она ушла из центра, и она сидела на кухне с нечитаной книгой и думала о том, что время идёт, а лучше не становится.

Центр назывался Реабилитационный центр «Новый путь», она проработала там три года, в центре всё было правильным. Там были настоящие люди с настоящими проблемами, там каждый день что-то происходило — срывы, откаты, маленькие победы, звонки в два ночи. Там она чувствовала, что делает что-то настоящее.

Потом случился Денис, ему было тридцать два года, бывший программист, восемь лет зависимости. Он провёл в центре почти два года. Она работала с ним дольше всех — еженедельные сессии, потом дважды в неделю, потом просто звонки, когда было плохо. Он был умным, ироничным, с хорошей самоиронией, качество редкое и ценное. Он начал выходить. Медленно, с откатами, но выходить. Потом позвонила его мать. В семь утра, в воскресенье. Савина помнила этот звонок не словами — телом. Как сжалось что-то в груди и не разжалось потом несколько недель.