Святая сталь

Отец Алексей слушал и думал: с этим он и сам мог бы справиться. Но методика дисциплинировала. Давала язык, которого раньше не было.

Наташа из Петербурга пришла на третье занятие. Сидела тихо, почти не говорила. Через месяц она вернулась к воскресным службам… и привела подругу.

Отец Алексей писал Борису раз в месяц — как и что работает.

Одна мысль возвращалась иногда. Тот первый разговор в Мюнхене — слишком гладко прошёл. Борис слишком точно понял, что нужно. Как будто знал заранее.

Кравцов позвонил в марте.

— Ирина Дмитриевна? Это Кравцов Борис Андреевич, беспокоит. Константин Юрьевич сказал, что нам есть о чём поговорить.

Они договорились встретиться в кафе на Сретенке, в двух кварталах от её офиса.

Первые двадцать минут они говорили осторожно, как люди, которые слышали друг о друге от третьего лица и теперь проверяют, совпадают ли их версии. Потом что-то щёлкнуло, он сказал что-то про нарративный транспорт, она уточнила, он развернул мысль точно так как она бы развернула, и разговор пошёл иначе.

— Вы читали Грина? — спросила она.

— И Зайонца. И Чалдини. — Он чуть улыбнулся, впервые за встречу. — У меня пятнадцать лет горячих точек. Там очень быстро понимаешь, как работает убеждение.

— Вы знаете про «Точки»?

— Константин Юрьевич показывал отчёты. — Кравцов взял кофе. — Отличная работа.

Она ответила не сразу. Что-то в этой фразе, «показывал отчёты», её задело.

— Что вы хотите обсудить? — спросила она.

— Фазу два, — сказал он просто.

— Откуда вы знаете про фазу два?

— Не знаю. Догадываюсь. — Он смотрел на неё прямо. — Потому что хороший специалист в вашей области неизбежно думает об этом. Кризисная поддержка — это первый шаг. Для молодёжи он тоже важен. Но их точки входа — другие.

Они проговорили ещё час. Он знал то, что знала она, но видел это шире. Формировать людей пока они ещё формируются. Это было то, о чём она думала, но не говорила вслух.

— Почему вы пришли именно ко мне? — спросила она наконец.

— Потому что то, что вы делаете — настоящее. Люди чувствуют разницу между настоящим и сделанным под настоящее. — Он отставил чашку. — Фаза два будет работать только если её строить так же, как вы строили первую. Изнутри. Честно. Без принуждения.

Савина смотрела на него. Человек, который думал, как она, говорил как она, видел то, что она видела — союзник. Она не заметила, или заметила и убрала, что он ни разу не спросил её о том, как программа влияет на людей. Его интересовали только цифры. Он говорил только о том, о чём она хотела говорить. Это и был нарративный транспорт. Только направленный на неё.

Вечером Кравцов позвонил Константину Юрьевичу.

— Она готова к фазе два.

— Сама понимает?

— Сама хочет. Это лучше.

— Согласен.

Репортаж вышел в середине марта — небольшой, в украинском онлайн-издании. В разделе криминальной хроники Киева. Тело мужчины обнаружено в подъезде жилого дома на Лукьяновке. Предварительно — смерть от переохлаждения. Личность установлена: Пилипенко Роман Сергеевич, тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения.

Оксана Бойченко прочитала это сообщение случайно — репост в общем чате. Имя показалось знакомым. Она перечитала, но так и не вспомнила.

В Москве, Константин Юрьевич прочитал короткий отчёт.

Роман Пилипенко. Явка с повинной. Сотрудничал со СБУ. Устранен.

Он закрыл файл. Открыл следующий — там была Германия, берлинский приход, хорошие новости от Кравцова.

Квартира на Лукьяновке простояла закрытой пару недель. Потом приехала двоюродная тётка, единственная родственница, которую нашли. Забрала документы, кое-какие вещи, сдала ключи в полицию.

На кухонном столе осталась кружка. Чай давно остыл. Никто ничего не заметил.

Горин не спал, как только закрывал глаза начинало крутиться одно и то же. Ежедневник с записью за октябрь, фонд на Остоженке, Катя на стуле в круге незнакомых людей, заметка о священнике на Садовой-Самотёчной.

В три ночи он встал. Прошёл на кухню. Налил воды.

Он много лет работал с информацией, умел складывать разрозненные куски в цельную картину, и сейчас картина была полной.

Утром он позвонил человеку, которому не звонил три года.

Кириллов, бывший коллега по министерству, ныне тот был уже на пенсии. Горин доверял ему безмерно и это доверие было взаимным.

— Владислав, — сказал Кириллов после второго гудка. — Давно.

— Давно. Встретимся?

Пауза — секунда, не больше.

— Сегодня вечером. Знаешь где.

«Где» было маленьким армянским рестораном на Маросейке. Они заказали, не торопясь. Поговорили о детях, о погоде, об одном общем знакомом, который уехал в Лиссабон.

Потом Кириллов отложил вилку.

— Говори.

Горин говорил коротко, без лишнего. Переделкино, структура, Остоженка, приход на Садовой, Катя, берлинский фонд. Всё что знал, всё что видел, всё что сложилось в цельную картину за эти месяцы.

Кириллов слушал не перебивая. Иногда брал хлеб, иногда смотрел в сторону, но Горин знал, что он слышит каждое слово.

— И? — спросил Кириллов, когда Горин замолчал.

— И я не знаю, что с этим делать.

— Это не вопрос. — Кириллов снова взял вилку. — Ты уже знаешь, что делать. Иначе не позвонил бы.

Горин смотрел на стол.

— Это опасно.

— Да.

— Катя может пострадать, — сказал Горин.

— Может, — ответил Кириллов. — Вопрос не в том, может или нет. Вопрос в том, готов ли ты к этому риску.

Они помолчали. За соседним столиком шумная компания праздновала чей-то день рождения — смех, тосты, дребезжание бокалов.

— Тебе нужен человек, — сказал наконец Кириллов. — Которому можно передать то, что ты знаешь. Не журналист — это слишком быстро и слишком громко. Кто-то кто умеет с этим работать правильно.

— Есть такой человек?

— Есть. — Кириллов посмотрел на него. — Но прежде, чем я его называю — ответь мне на один вопрос. Ты понимаешь, что после этого пути назад не будет?

Горин поднял глаза.

— Понимаю, — сказал он.

Кириллов кивнул. Назвал имя.

Он вышел из ресторана в половине одиннадцатого. Шёл медленно, думая о том, что сделал, и о том, что ещё предстоит. Но решение было принято, а принятое решение, даже тяжёлое — это всегда лучше, чем нерешённое.

Он дошёл до метро. Спустился. В вагоне было почти пусто. Напротив, сидела женщина с книгой — читала не отрываясь, ничего вокруг не замечала. Горин смотрел на неё и думал, вот человек, которому сейчас хорошо. Просто читает. Поезд шёл в темноте, качаясь — чуть-чуть. Горин закрыл глаза.

Новое задание пришло в среду вечером. Соболев открыл папку в зашифрованном архиве. Полный финансовый анализ: связи, имущество, транзакции. Объект — протоиерей Андрей Веретников, председатель комиссии по финансовой прозрачности при Синоде. Он возглавил комиссию год назад, Соболев читал о нём в церковных изданиях, в нескольких интервью. Веретников публично говорил, что в системе есть проблемы. Теперь по нему проверка.

Соболев встал. Прошёлся по кабинету — три шага к окну, три обратно. Затем сел. Открыл папку и начал читать, методично, без спешки. К концу первого часа понял, признаков серьёзных нарушений нет. За многие годы в управлении Соболев провёл сотни проверок. Научился читать финансовые документы, как другие читают книги — быстро, между строк, понимая не только то, что написано, но и то, что намеренно не написано. Он знал, как выглядит коррупция, у неё был особый почерк. Веретников жил скромно — транзакции прозрачные, никаких офшоров, никаких фиктивных подрядчиков.