Святая сталь

Константин Юрьевич встал. Подошёл к окну. Переулок. Машина у тротуара. Кот у подъезда.

— Что вам нужно?

— Люди. Ресурс. Несколько площадок — пока небольших. И понимание что это не на год.

Константин Юрьевич вернулся к столу.

— Я подумаю.

— Понимаю.

Константин Юрьевич проводил Кравцова и вернулся в кабинет.

«Да…долго, но иезуиты ждали дольше. И у них получилось».

Он взял телефон, набрал номер.

— Кравцов Борис Андреевич. Полная проверка. И передайте, нужна встреча.

В ту же ночь Савина открыла чистый документ.

Написала вверху: Фаза 2. Молодёжное направление.

Подумала. Написала несколько строчек. Остановилась.

Никто не просил её об этом. Но что-то в разговорах с Ильёй, в историях, которые писала Марина, в том, как люди приводили детей — что-то толкало вперёд.

Она закрыла документ. Не время.

Горин прочитал новость в пятницу утром. Короткая заметка в церковном разделе. Настоятель прихода Покрова Пресвятой Богородицы на Садовой-Самотёчной почислен на покой по состоянию здоровья. Пятнадцать лет служения. Прихожане выражают благодарность. Горин вспомнил. Один из бывших коллег по министерству жил в том районе, и иногда упоминал этот приход: «Хороший священник. Живой». Именно так и говорил — живой.

За почти сорок лет дипломатической службы он научился читать официальные формулировки как патологоанатом, видеть правду за штампами. «Состояние здоровья» означало не болезнь, оно означало — разговор окончен.

Он закрыл ноутбук. Допил кофе. Поехал на работу.

Горин работал теперь в фонде межцивилизационного диалога — солидное название для организации, которая устраивала конференции и издавала сборники, которые никому не нужны. После министерства, это как уйти из оркестра играть в парке отдыха.

В его кабинете ничего не менялось годами, на столе стопка бумаг, три служебных телефона, фотография в рамке — он и дочь, лет семь назад, море. Катя смеялась, он смотрел в сторону, он никогда не умел смотреть прямо в объектив. Катя, умная, резкая — это было от матери, занималась проектами в сфере улучшения городской среды. Они виделись пару раз в месяц, разговаривали осторожно — политика, церковь, его прошлое в министерстве под негласным запретом. Им было так проще.

В последний раз, три недели назад, на встрече она была другой. Спокойнее. Какая-то внутренняя устойчивость, которой раньше не замечал.

— Нашла одну группу, при храме — сказала она между делом. — Люди классные, настоящие.

Он тогда не придал значения, Катя всегда была общительна и всегда была в поиске чего-то нового.

Сейчас почему-то вспомнил про эту её фразу.

Вечером позвонила Катя.

— Пап, ты свободен в воскресенье? Хочу познакомить с людьми из группы.

— На службу зовешь?

— Нет, просто люди собираются, даже есть не верующие. Там парень Илья ведёт. У нас с ребятами небольшое событие намечается.

— Подумаю.

— Пап… Ты как?

— Нормально.

— Точно?

— Точно.

Тихий смех в трубке.

— Ты всегда так говоришь. Ладно. Подумай.

Горин сидел с телефоном.

Илья. При храме. Для всех — не только верующих.

Наверное, Катя пришла туда после расставания несколько — тяжёлых месяцев, она никогда не говорила об этом, но он знал, как она переживает.

Он должен был быть рад, но что-то мешало.

В субботу Горин достал старый ежедневник — кожаный, с монограммой. Нашёл запись за октябрь.

«Что важнее: чистота средств или выживание того, ради чего эти средства применяются?»

Смотрел на свой почерк.

Тогда думал — риторический вопрос. Приглашение к размышлению. Теперь думал: может, это было не вопросом. Может, это было сообщением о том, что уже решено.

Закрыл ежедневник.

За окном шёл снег — крупный и пушистый.

В воскресенье всё-таки поехал.

Небольшое помещение при приходе на Арбатской. Человек двадцать, стулья в круг, бумажные стаканчики. Народ разный — молодёжь, люди за сорок, пожилая женщина в углу.

Илья оказался именно таким каким описала Катя, умел слушать, сказать или промолчать в нужный момент. Горин заметил это профессионально. Катя сидела рядом, в основном слушала других, иногда говорила — просто, без демонстративности. Здесь она была своей.

После встречи Горин подошёл к Илье.

— Спасибо. Интересный формат.

— Приходите ещё, — сказал Илья.

Вечером Горин открыл сайт прихода. В разделе «Партнёры» увидел логотип фонда.
Пробил название через базу. Зарегистрирован три месяца назад. Юридический адрес — офисный центр на Остоженке.

Остоженка.

Горин закрыл ноутбук. Долго сидел в темноте. Катя сегодня после встречи была спокойная, почти счастливая. Там, на Арбатской, ей помогли, это правда, и эту правду он не мог отрицать. Но он знал, кто за всем этим стоит. И что, когда понадобится, эти же люди — могут спросить с неё.

Расстояние между наблюдением и соучастием оказалось меньше, чем он думал тогда, в октябре, в Переделкине.

Соболев работал пятую неделю без выходных и не мог остановиться. В восемь утра уже за столом в офисе и только в десять вечера — домой. Супруга перестала оставлять ужин, стала оставлять завтрак на следующий день.

Двадцать три папки превратились в сорок одну, потом шестьдесят три, затем девяносто шесть Новые материалы приходили каждые несколько дней — данные из епархий, перехваченная переписка, копии договоров. Всё это нужно было свести в единую картину.

И Соболев сводил.

Над одним делом он работал особенно тщательно.

Проверяя смету на строительство духовно-просветительского центра — сто два миллиона, подрядчик — ООО «СибСтройГрупп». Соболев запустил алгоритм выявления коррупционных схем и аффилированных лиц за последние пять в Новосибирской епархии. Его удивляло, что схемы хищений всегда были просты и прозрачны, что это глупость или безнаказанность так расслабляет. В итоге все, как всегда — цепочка из семи юридических лиц. Разные директора, разные даты регистрации. Но все директора имели прямую аффилированность с действующими или бывшими сотрудниками епархии, среди них протоиерей Виктор Самсонов, управляющий делами. Правая рука митрополита.

За пять лет через схему прошло около шестисот миллионов рублей. Написал цифру на бумаге.

В девять вечера позвонил Константину Юрьевичу.

— Есть результат по Сибири.

— Масштаб?

— Около шестисот миллионов. Шесть участников, один — управляющий делами.

Молчание.

— Это не просто управляющий.

— Я понимаю.

— В выводах уверены на сто процентов?

— Да. Проверял дважды.

— Документы мне. Сегодня.

— Константин Юрьевич. — Соболев помолчал. — Там выше есть?

— Это мой вопрос, не ваш. Ваша работа закончилась.

Соболев отправил файлы. Выключил компьютер. Сидел в тишине. За окном — тёмный двор, яблоня без листьев, жёлтый квадрат чужого окна напротив. Он думал об отце Дмитрии из Тверской области — том чьё имя внёс в таблицу в первую ночь. Соболев до сих пор не знал: участвовал тот или его использовали. Теперь тот же вопрос — только уровень другой.

Встал. Надел пальто. Вышел на улицу.

Февральский мороз — настоящий, с хрустящим снегом. Соболев шёл неспеша, дышал холодным воздухом.

Пожертвования. Сборы на свечи и требы. Государственные субсидии на реставрацию. Деньги людей, которые приходили в церковь, потому что верили. Обычно он видел в документах только цифры и схемы. Сейчас думал о людях, которые за ними стояли.

Константин Юрьевич читал файлы до двух ночи. Аккуратная работа. Каждая цифра подкреплена, каждая связь прослежена.