Страница 7 из 44
Когда ему исполнилось два года, умер от инфаркта дед, а через год скончалась и бабушка. Осиротев, мать совсем затосковала, почти каждый день ходила на кладбище с сыном. Он привык бегать там, среди могил в березовой роще, где росли большие белые грибы.
«Добрые» соседи заявили в органы опеки, что Долорес не следит за мальчишкой, и он тронется умом, если будет дневать и ночевать на кладбище. Мать опомнилась и решилась отправить пятилетнего Марио к отцу, осознавая, что, скорее всего, никогда больше не увидит сына.
Марио понимал тогда одно – его бросают. Сначала он плакал. Целый день, до глубокой ночи. Потом вдруг перестал, глядя на тусклый бок самовара, стоявшего на столе и поблескивающего в лунном свете, льющемся из окна.
Он ощущал такую никчемность и одиночество, что перехватило дыхание. А потом отпустило. Мать словно бы умерла для него, и он, смирившись с этим, понял, что хочешь – не хочешь, придется жить и выживать. К отцу так к отцу. В Колумбию так в Колумбию. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
Всю дорогу до «Шереметьво–2» он сидел в такси молча, не ответил на объятия матери, когда пошел следом за сотрудником колумбийского посольства в СССР, который возвращался домой и согласился сопровождать мальчика.
Отец очень обрадовался его приезду и, хоть поначалу общались с трудом (мальчик понимал по-испански, но говорил неуверенно), Марио было с ним легко.
Рикардо редко бывал дома, больше на гастролях, но когда возвращался к сестрам, опекавшим его сына, вел себя как самый обычный латиноамериканский папаша, а не популярный оперный певец. Он мог баловать Санчеса-младшего невероятными подарками и тут же бил, чем ни попадя с такой же пылкостью, с какой одаривал. В дело шли тапки, нотные тетради, ракетка для большого тенниса, стоявшие на крышке рояля рамки с фотографиями и, на первый взгляд, самые неподходящие предметы для воспитания.
Способный Марио мало времени уделял учебе, оставаясь отличником без труда, но связался с парнями из М–19 еще будучи подростком. Убегал несколько раз из дома с неистребимой жаждой приключений и готовностью к битве за справедливость. Тогда он еще верил в нее..
Его с помощью полиции водворяли домой. Отец порол немилосердно, в таких случаях традиционно используя ремень. Марио матерился, набравшись выражений от партизан, за что Рикардо бил еще крепче.
В один из таких побегов мальчишка попал с партизанами в заварушку. Они вступили в бой с полицейскими. Марио получил огнестрельное ранение в грудь. Чудом выжил, а отец, задействовав нешуточные связи, отмазал его от колонии.
Ненадолго Санчес-младший притих. Много читал, скупал книги в ближайшем книжном магазине, завалил ими всю свою комнату в отцовском особняке в престижном районе Боготы.
Мать, которой, наконец, удалось приехать навестить сына, нашла его чудным. Долговязый, с горящими глазами на очень худом смуглом лице, отрешенный взгляд, некрасивый шрам на груди от пули, торопливая речь с массой незнакомых ей слов, почерпнутых из книг. Русский, как ни странно, он не забыл, хотя и говорил на нем с акцентом.
Сын был чужой. Будто и не обрадовался ей, поздоровался, словно только вчера виделись, и тут же убежал в сад с книгой. Покачиваясь в гамаке, читал, погруженный в текст и в глубокие размышления.
Расстроенная Долорес бродила по огромному дому бывшего мужа (она развелась с ним заочно, и ее восстановили на работе в Большом театре репетитором) и все ей здесь казалось посторонним. Она не заметила, как сын подглядывал за ней через окно со двора, смотрел в спину матери измученным взглядом, не видела и как он плакал, забившись в самый дальний угол сада.
У нее был другой муж и дочь, сестра Марио. У Рикардо имелась постоянная любовница, на которой он, правда, с завидным упорством не женился.
Посмотрев друг на друга, тихо и почти нежно пообщавшись, Рикардо и Долорес расстались навсегда. Она улетела домой, и ни Марио, ни его отец ее больше не видели.
Марио недолго пришлось удивляться равнодушию отца. Тот два дня ходил хмурый, не репетировал, а потом, запершись в своей комнате, пил. Прислуга носила ему туда на серебряном подносе ром, вздыхала и сочувствовала. Таким она хозяина еще не видела. Потом Рикардо рыдал так громко своим хорошо поставленным голосом оперного тенора, что слышали все в доме.
А на следующий день во время репетиции отец пел так горестно, что Марио не выдержал, подошел и обнял его со спины, чем удивил аккомпаниатора. Все общавшиеся с семьей Санчес знали, что сын тенора не слишком ласковый парнишка. Да и сам отец растрогался и удивился. С тех пор отношения между ними стали особенно доброжелательными. Однако идиллия длилась не так долго, как хотелось им обоим..
Виной всему стала женщина. Воспоминания о ней по сей день будоражили воображение Марио, вызывали в нем невнятное чувство недосказанности и глухого раздражения.
К отцу, когда тот бывал в Боготе, а не на гастролях, почти каждый день таскались толпы гостей. Поклонники его творчества из высших слоев общества и просто нахлебники. Особенно было много врачей – Рикардо обожал лечиться. Они, пользуясь этой его страстью, могли претендовать на попадание в книгу рекордов Гиннесса по количеству выписанных рецептов для тенора. Его мнительность не знала пределов.
Среди гостей часто попадались сотрудники культурных отделов посольств, базировавшихся в столице. Они жаждали заполучить Рикардо Санчеса с гастролями в свои страны или хотя бы на посольский прием, где тенор стал бы гвоздем программы. Сверхзадача состояла в том, чтобы он выступил бесплатно.
В тот день, как обычно, вечером в огромной гостиной с распахнутыми в сад окнами пахло духами, выпивкой и сигарами. Отцовское пение разносилось по всему дому и саду.
Прислуга в черных платьях и белых кружевных передниках курсировала от кухни к гостям. Они ходили с подносами через сад – так было короче – и проходили через распахнутые двери в гостиную.
Марио сидел в гамаке и думал, что прислуга напоминает в сумерках мотыльков, летящих на свет и на дивные звуки музыки. Пение завораживало и его. Слух у Санчеса-младшего оказался абсолютным, но учиться пению или игре на музыкальных инструментах он отказался, предпочитая исполнять старинные колумбийские песенки, часто неприличного содержания, которым научился у ребят из М–19.
За эти куплеты отец его колотил чем ни попадя. Однажды даже запустил метрономом. Пока тот летел в цель, то продолжал отщелкивать заданный ритм. Древний прибор, еще дедушкин, разбился о стену, так как Марио успел вовремя присесть..
Марго.. Она пришла с кем-то из постоянных завсегдатаев. Черные волнистые жесткие волосы лежали на ее обнаженных смуглых плечах, легкое розовое платье чуть за колено с ассиметричным подолом было полупрозрачное и довольно откровенное.
Наблюдая за незнакомкой из сада, Марио сердился на себя за то, что так сосредоточился на ней. Для него Марго по возрасту могла считаться старухой, но его завораживало то, как она поворачивает голову, как внимательно слушает любого собеседника, с кем ее сводит круговорот гостей в гостиной. Тонкие руки, розовые губы, блестящая узкая лакированная розовая сумочка. Она чувствовала его взгляд, нервно посматривала на открытые окна, но со света в темноту увидеть его в саду не могла.
Наконец, он решил выйти из тени и прошел в гостиную. И тут же нарвался на отцовское замечание, которое тот решил сделать по-русски (отец хоть и плохо, но все же знал язык):