Пиксельный сок

— Сэр! Вы говорите о запоздалости с той, кто так стара, как я? Я ждала много лет, пока кто-то проявит интерес к работе моего отца. Поверьте, я не поскуплюсь.

Хотя бы для того, чтобы успокоить даму, я быстро согласился на названную сумму. По правде говоря, мне уже не терпелось забрать бумаги с собой, чтобы изучить их подробнее. Однако и этому она воспротивилась:

— Я не могу позволить, чтобы эти бумаги исчезли из поля моего зрения, — сказала она. — Поэтому я попрошу вас принять гостеприимство моего дома, пока вы будете готовить отчёт.

Так началось моё пребывание в доме старушки. Я переехал туда на следующий же день, взяв с собой немного провизии, одежды и кое-какие учебники. Мне отвели просторную комнату; ту самую, как мне сообщили, в которой спал её отец. Лишь ненадолго задумавшись о причудливом пути, который привёл меня к этой страннейшей задаче, я открыл первую тетрадь профессора Брингхоума и начал читать:

— Некоторые люди, — начинал он, — впечатывают себя в киноплёнку, фотопластинку, живописный портрет, пиксели, виниловый диск, видеоэкран. Признавая их магическое присутствие, мы называем таких людей фотогеничными, аудиогеничными. Или, проще говоря, даже если они уродливы, мы называем их красивыми. Мы говорим, что у них есть «харизма», от греческого kharis; религиозный термин, означающий дарованную свыше силу или талант. Утверждение, что эти избранные принадлежат не только своему времени, но и всем временам, — давняя поэтическая истина. Однако теперь я верю, что подобная трансцендентность является физическим фактом самой Вселенной. Великие и добрые не умирают; скорее, их материальная основа преображается в чистый, неразбавленный образ, живой и заключённый в следах всего, к чему они прикасались. Там они и ждут нас, рассеянные в облаках информации, в ожидании лишь изобретения подходящего собирающего устройства.

По правде говоря, это был стандартный для того времени текст; необычной казалась лишь последняя мысль — о том, что харизма является физическим свойством Вселенной. Безусловно, в моих чтениях я прежде не встречал такой идеи. Я автоматически предположил, что профессор говорит аллегорически. Но по мере того как проходили мои дни и ночи в этом доме, я стал понимать, что за философскими рассуждениями скрывалась материальная, хоть и несколько бредовая амбиция. Он, очевидно, верил, что такую машину можно построить; машину, которая будет собирать харизму из эфира. Он называл это Машиной Харизмы.

Сложные уравнения и замысловатые математические диаграммы (лишь некоторые из которых я мог понять) постепенно сходились к одному повторяющемуся образу: двум спиралям, закрученным друг вокруг друга, подобно акробатическим змеям. Сначала я принял их за изображение структуры ДНК, на что наводили многочисленные ссылки на так называемые генетические свойства образа — процесс, который профессор именовал «фотогенетическим континуумом». Лишь постепенно до меня стало доходить, что это были на самом деле диаграммы самой машины; чертежи, если угодно, Машины Харизмы.

Я чистосердечно признаюсь, что все эти идеи показались мне более чем трудными для восприятия. Профессор утверждал, что существующую технологию извлечения образов можно усовершенствовать и значительно улучшить с помощью его изобретения, чтобы производить не просто копию образа выбранного человека, а точную реплику. «Резонанс в поле харизмы, — словами самого Брингхоума, — совершенно неотличимый от своего материального источника». И как будто этого безумия было мало, он далее заявлял, что «успешная Машина Харизмы станет питательной средой; я имею в виду, что продукты извлечения будут обладать сознанием. У них будет собственная жизнь».

Вскоре после этого отрывка впервые упоминается Люсинда Тангбрайт. Её имя было лишь одним в длинном списке возможных. Однако оно было подчёркнуто другой ручкой, словно в более позднее время. И с этого момента тетради заполнились размышлениями о её жизни и творчестве. Разумеется, это напомнило мне о моей собственной растущей одержимости.

Всё это время я почти не видел дочь профессора. Хозяйка дома бо́льшую часть времени оставалась в своих покоях. Что касается молодого безмолвного слуги — я видел его лишь тогда, когда заказывал еду. Большего просить я не мог. Так прошла первая неделя.

К тому моменту я добрался до раздела бумаг, касающегося спонсорства «Ксикона». Компания проявила огромный интерес к заявленным профессором идеям «полностью усовершенствованной репликации», хотя в переписке он нигде не упоминал идею обладания сознанием, словно понимая, что подобные мысли строго для личного пользования. Проект «Распространение», как его стали называть, был престижным предприятием для университета, и из его записей было ясно, что Брингхоум испытывал огромное давление, чтобы представить результаты. Возможно, именно это заставило его отбросить всю принятую научную осторожность. Как иначе объяснить его решение представить первую пробную реконструкцию, используя лишь непроверенный прототип Машины Харизмы? Люсинда Тангбрайт была его избранным субъектом. На эту демонстрацию были приглашены члены правления университета вместе с директорами «Ксикона».

В сложившихся обстоятельствах, пожалуй, удачей стало то, что воскрешённый образ мерцал жизнью чуть более двух минут. Две минуты, в течение которых (согласно взволнованному отчёту профессора) полуоформившаяся мисс Тангбрайт плевалась и выла, словесно оскорбляя своего создателя; две минуты драгоценной жизни, в течение которых она изрыгала кровь и пыталась физически напасть на одного из директоров «Ксикона». С некоторым нежеланием профессор выключил Машину Харизмы; образ рассеялся в разрежённом, вопящем воздухе.

Даже принимая во внимание лихорадочное восприятие профессором того события, в такое поверить трудно. Образ, способный производить слюну, кричать, физически — физически! — нападать на человека? Нет, я не мог позволить себе верить в такие чудовищности. Скорее всего, профессор преувеличил; скорее всего, образ мисс Тангбрайт был воспроизведён с ошибками. Какая-то неполадка в механизме заставила образ казаться живее, чем это было возможно.

Но всё же нечто неординарное произошло в тот день в медиалаборатории университета. В течение недели «Ксикон» отозвал своё спонсорство, а Брингхоуму дали месячный срок для ухода с должности. Однако он был настолько разгневан таким обращением — и тетради на этом месте буквально взрываются желчью, — что профессор ушёл при первой же возможности, забрав с собой все свои наработки.

Очевидно, обладая независимыми средствами, он уже оборудовал собственную лабораторию, в этом самом доме, где я теперь жил и спал. Здесь он продолжил свои исследования в одиночку, пытаясь сконструировать усовершенствованную версию Машины Харизмы. Лишь после года интенсивной работы он счёл себя готовым вызвать из прошлого ещё один образ, и снова — мисс Тангбрайт. И снова попытка провалилась, на этот раз образ просуществовал всего пять секунд. Профессор теперь избегал всякого человеческого контакта. Можно лишь представить страсть, что питала его в последующие два года. Наконец, он поверил, что внёс необходимые корректировки, и на этот раз решил позволить образу появиться «лишь с той скоростью, какую она сама пожелает».

Здесь начинается самая странная часть записанного отчёта. 22 августа 2053 года Брингхоум активировал машину для того, что назвал «последней и окончательной попыткой страстно проникнуть в прошлое». Здесь, впервые, тетради пусты. Следующая запись датирована семью днями позже. Она начинается так: «Я вытащил её из воздуха. Сначала лишь рябь волны в центре машины. Принцесса сомнения». Затем он начинает обращаться к образу во втором лице. «Медленно, твоя форма собирается, забирая молекулы из сферы. Создание из пыли с самым слабым намёком на очертания. И затем начертанное, живое в масках тёмного света. Моя принцесса кодов, как они смеют хулить твою внешность. Моя девочка-пазл, моя леди грёз!» Следующая запись, более сдержанным почерком, гласит: «Точное количество харизмы в любом конкретном поле всегда является фиксированной, постоянной величиной. Этим я хочу сказать: чтобы осуществить успешное воскрешение, некое другое, менее значительное тело должно уступить свой образ. Система остаётся в равновесии. Пусть так; несомненно, любая жертва достойна такого видения. Люсинда будет принадлежать только мне». А затем, на отдельной странице: «Завтра она будет жить!» На этом последняя тетрадь заканчивается.