Пиксельный сок

Всегда на шаг впереди ментов, всегда на следующей, но уже одной авантюре жизни, пошедшей под откос.

Один раз — дело было в июле, в прошлом году — Флюта стащила фотоаппарат у женщины в кафе. С точки зрения навыков это была не ахти какая кража, потому что женщина была сама виновата: просто оставила свою сумку вот так, без присмотра, и была слишком занята обжираловкой, чтобы заметить.

Вернувшись в своё укрытие, Флюта провела ревизию. Добыча так себе, и выглядел аппарат неважно: маленький, но с прибамбасами, и, полагаю, стоивший минутного труда. Внутри была плёнка. Сбоку горел маленький жёлтый огонёк. Просто для прикола Флюта навела объектив на сгоревшую бисквитную фабрику вдалеке, дождалась автофокуса, нажала на спуск.

Щёлк!

Всё просто.

Тут её немного охватила паника, с этой безумной фантазией, что мент вычислит её укрытие по точным углам сделанного снимка. Так что она выдрала плёнку и засветила её. Даже не заметила, так была занята паранойей, что огонёк сбоку стал теперь густо-красным и пульсирующим.

На следующий день был базарный день, так что Флюта наведалась к Крэбтри с запасом вещей, который она скопила за последнюю неделю или около того. Крэбтри был разборчивым ублюдком для кого-то настолько низко стоящего в пищевой цепочке; его интересовали только первоклассные вещи, те, что он мог продать за день-два. Флюта хотела бы заполучить его связи, может, самой однажды заняться сбытом краденого. О да, амбициозная была девчонка, без сомнений. Итак, видеокамеру он взял охотно, и горный велосипед; с материнской платой и чипами будет сложно, потому что они стали тормозить как сволочи после прошлогоднего обновления, но Флюта согласилась на сбитую цену. Они закончили дело, и последней вещью на столе был тот самый фотоаппарат с прибамбасами.

Флюта многого не ожидала, достаточно, чтобы поднять прибыль до следующего уровня, вот и всё.

Крэбтри не стал его трогать.

В смысле, он буквально не стал к нему прикасаться, отшатнувшись от стола, будто от огня. Флюта спросила его, в чём дело. Он не стал говорить, он только указал на мигающий красный огонёк и сказал ей убираться к чёрту с его рабочего места.

В ту ночь Флюта чувствовала себя чертовски раздосадованной, и сама не знала почему. Остальные вещи она сбыла другим скупщикам, ещё более мелким. Никто не хотел брать фотоаппарат; никто не говорил почему.

Она проснулась посреди кошмара, вся в поту. Неужели у неё начинается лихорадка? Пошатываясь, побрела в ванную попить воды, её глаза в зеркале были красные от крови. Руки дрожали, когда она пыталась включить кран, чтобы намочить лицо.

С резким вздохом она отшатнулась от раковины, выйдя из ореола света. А потом снова шагнула вперёд, сперва одну руку, потом другую, обе руки снова в свет, словно отрезанные. Руки призрака, бледные и бесплотные. И на каждом запястье — красное пятно, маленькое пятно.

Она проснулась, думая, что это просто сон. Подняла руки из-под одеяла.

Пятно расползлось.

Мыла и мыла она их, но пятно оставалось, покрывая теперь запястья и ползя вниз к ладоням, и на тыльную сторону рук тоже, ползя вниз. Мыла и скребла, скребла и мыла.

Оно ползло дальше.

В тот день она надела перчатки и носила их всю неделю, не только чтобы не оставлять отпечатков. Она немного подумала о том, чтобы сходить к врачу, но у Флюты его не было, и вряд ли когда-нибудь будет. Врач — это власть, в какой-то степени тоже мент, мент по телу. Это было не в её стиле. Вместо этого она снова навестила Крэбтри. Снова был базарный день, но на этот раз не с добычей на продажу, а в поисках ответа.

Она сняла перчатки, одну за другой, оттягивая их медленно, чтобы уменьшить боль. И когда она подняла руки, чтобы Крэбтри увидел, он резко и глубоко вдохнул. Ибо все её руки, обе руки, от запястий до кончиков пальцев, горели ярким алым цветом.

Крэбтри велел ей держаться подальше, даже не думать прикасаться к нему или к его имуществу.

— Что это? — спросила она, и в голосе её слышался страх.

— Не знаю, как это работает, пока нет. Мы над этим работаем.

— Но что мне делать?

— Надо было заметить тот маленький жёлтый огонёк. Разве ты не заметила тот маленький жёлтый огонёк?

— Я видела его.

— Надо было знать, что это. Ты что, не в курсе?

— Нет времени быть в курсе. Что мне делать, скажи пожалуйста?

— Ты должна сдаться.

— Нет!

— Только так. Так это устроено. И сейчас они могут это привязать к чему угодно. У владельца есть код, но больше ни у кого, а ты, должно быть, использовала тот фотоаппарат.

— Всего один раз. Всего один крошечный снимок.

— Ну, всё тогда. Ты заражена. Назад! Я сказал, не подходи ко мне!

— Пожалуйста, это же не заразно?

— Не знаю. Просто держись от меня подальше.

— Должно же быть что-то… что-то, что ты можешь сделать.

— Только менты могут тебя теперь вылечить. Придётся сдаться.

Так что Флюта снова надела перчатки, и уже было видно, как краснота ползёт вверх из-под манжет, поднимаясь по рукам.

Но она не собиралась сдаваться.

В ту ночь она разбила фотоаппарат на куски, и из него, из-под красного огонька, вытек тонкий ручеёк жидкости, будто из железы.

Наступило лето, и местные пацаны с района, и плохие, и хорошие, были весьма разочарованы, увидев, что знаменитая Флюта в этом году вся закутана, ни намёка на откровенные топы прошлого года. Что с ней случилось, она же всегда так гордилась своим животиком с милым проколотым пупком? И что ещё хуже — она больше ничего не ворует. Какой толк от девчонки, которая не ворует?

Но она не сдавалась. Ни ментам, ни врачу, никому, кто у власти.

Если кто и видел её, то лишь в тени, в темноте, никогда при свете дня. И даже тогда — застёгнутую наглухо до самого ворота, даже в самый разгар лета, и потную.

Но она не сдавалась.

В следующий раз, когда пацаны увидели её, на ней была шляпа, надвинутая на самые глаза, и тёмные очки, и шарф, замотанный до самого носа. А грим на носу и скулах был густым. К тому времени они, конечно, все слышали о проклятии. Так что они потеряли к ней интерес и держались подальше, чему она была только рада, ведь одной ей было куда лучше.

И вот пришло время, когда Дэззла должны были выпустить. На улицах много судачили о том, что он подумает об этой новой, закутанной с головы до ног и полностью «загорелой» Флюте. И много смеялись — смеялись пацаны, смеялись девчонки, — ведь Дэззл славился своей любвеобильностью, ну и посмотрим, как он её полюбит теперь, а?

Воровства стало куда меньше, совсем, с тех пор как в игру вступило проклятие красных рук, потому что как теперь можно доверять видеокамере, стереосистеме или портативному компьютеру? Они могут обернуться против тебя, укусить, и тогда — пиши пропало.

Только Дэззл продолжал воровать, даже больше, чем до лагеря, и никто не мог понять, зачем: в какую игру он играет? Однажды он стащил портативный компьютер с нужным ему аксессуаром — маленьким жёлтым огоньком сбоку. Он включил компьютер, написал на нём короткое любовное письмо. Огонёк сбоку покраснел — пульсирующим, мигающим красным.

А позже на той неделе, вот это было зрелище; Дэззл и Флюта, прямо как в старые времена, прогуливались, гордые как никогда, готовые к действию, и оба с ликованием выставляли напоказ свой цвет, цвет своих рук, животов, лиц и даже волос — великое алое представление из самих себя.