Сильвия и Бруно

— «Валяться в грязи» — выражение слишком сильное. Пожалуй, тут подошло бы нечто более жидкое.

— Думаю, нет, — с готовностью ответила девушка, как если бы она давно над этим размышляла. — Требуется что-нибудь вязкое. Скажем, вас можно прекрасно вывалять в хлебном соусе. А привидению пристало быть белым, только если ему предстоит хорошенько поваляться.

— Значит, в этой вашей книге, — указал я, — есть по-настоящему ужасное привидение?

— Как вы догадались? — воскликнула она с завораживающей искренностью и передала свою книгу мне.

Я нетерпеливо раскрыл её, чувствуя отнюдь не неприятный трепет (а именно такой, какой и возбуждает любая хорошая история о привидениях) при мысли об и впрямь внушающем дрожь совпадении моих собственных видений со столь неожиданно разоблачённым предметом, одновременно занимавшим и её досуг.

Это была поваренная книга, открытая на рецепте хлебного соуса.

Я вернул книгу, выглядя при этом, боюсь, слегка озадаченным, отчего девушка весело рассмеялась.

— Но это действительно захватывает гораздо сильнее, чем все современные истории о привидениях! Было тут одно привидение месяц назад — не настоящее, я хотела сказать, а журнальное. Совершенно пресное привидение. Оно даже мышь не напугало бы! Такому привидению и присесть-то не предложишь![19]

— Зрелые годы, лысина, очки — всё это имеет свои преимущества, — сказал я про себя. — Вместо какого-то несмелого юноши и застенчивой девушки, выдыхающих междометия через невыносимые паузы, мы имеем здесь пожилого мужчину и ребёнка, беседующих непринуждённо и раскованно, словно старые знакомые! Так вы считаете, — продолжал я вслух, — что временами следует предложить привидению или духу присесть? Полноте, они нас и слушать не станут! Согласно Шекспиру, например, вот здесь, вокруг нас, вертится множество духов — а есть ли хоть в одной Шекспировской пьесе ремарка «Подвигает привидению стул»?

Лицо девушки на какую-то секунду приняло озадаченный вид, а затем она едва не захлопала в ладоши.

— Да, да, есть! — вскричала она. — Гамлет у него говорит: «Покой тебе, волнующийся дух!»[20]

— Тогда он, конечно же, предлагает ему мягкое кресло?

— Думаю, американское кресло-качалку.

— Железнодорожный узел Фейфилд, миледи, пересадка на Эльфстон, — объявил проводник, отворяя двери вагона, и вскоре мы оказались на платформе, окружённые нашей кладью.

Для пассажиров, ожидающих здесь пересадки, на платформе определённо не было подготовлено никаких удобств — одна-единственная деревянная скамья, явно не способная вместить больше трёх седалищ, и та была частично занята очень старым человеком в робе, который сидел с опущенными плечами и понурой головой. Морщинистым лицом, на котором застыло выражение терпеливой усталости, он, словно в подушку, уткнулся в собственные руки, обхватившие опёртую оземь клюку.

— Давай, проваливай, — грубо набросился на бедного старика станционный смотритель. — Не видишь, благородные господа стоят! Сюда, миледи! — добавил он совершенно другим тоном. — Если ваше сиятельство изволит присесть, поезд подойдёт через несколько минут. — Подобострастная услужливость его манер была, несомненно, вызвана отчётливо видным на чемоданах адресом, который объявлял, что багаж принадлежит «Леди Мюриэль Орм, на Эльфстон через Фейфилд».

Когда я увидел, как старик медленно поднимается на ноги и шлёпает по платформе, с моего языка сами собой сорвались строки:

Но леди, моя спутница, едва ли обратила внимание на происходящее. Бросив лишь один-единственный взгляд на «изгнанника», стоявшего поодаль и робко опирающегося на свою палку, она повернулась ко мне.

— Да уж, это не американское кресло-качалка! Но позвольте и мне, — тут она слегка подвинулась, как бы освобождая рядом место для меня, — позвольте и мне сказать вам словами Гамлета: «Покой тебе…» — и она, не договорив, залилась серебряным смехом.

— «…Волнующийся дух!» — закончил я за неё. — Подходящее название для пассажиров поезда! А вот и причина тому, — добавил я, когда крошечный местный поезд подошёл к платформе и проводники засуетились вокруг, отворяя двери вагонов. Один из них помог бедному старику взойти в вагон третьего класса, в то время как другой подобострастно провожал леди и меня в первоклассное отделение.

Девушка задержалась на верхней ступеньке вагона и наблюдала за взбирающимся в поезд стариком.

— Бедный старичок! — сказала она. — Он выглядит таким старым и больным! Негоже было так с ним обращаться. Мне очень жаль… — Но в этот момент до меня дошло, что её слова вовсе не были предназначены для моих ушей — она просто рассуждала вслух, сама того не замечая. Я отошёл немного подальше и подождал, пока она зайдёт, наконец, в вагон, где и возобновил нашу беседу.

— Шекспир, должно быть, ездил по железной дороге, пусть даже только в мечтах: «Волнующийся дух» — это такое удачное выражение!

— «Волнение» происходит, — подхватила девушка, — по большей части от этих чувствительных брошюр для чтения в поездах. Если бы даже пар ни на что больше не годился, он, по крайней мере, добавил к английской литературе совершенно новые жанры!

— Верно, — откликнулся я. — Вот откуда происхождение медицинских книг — и всех наших поваренных книг тоже…

— Да нет же, нет, — весело прервала она. — Я не имела в виду наши книги! Мы-то с вами совершенно ненормальны. Но вот эти брошюры — эти небольшие дразнящие романы, где на пятнадцатой странице убийство, а на сороковой — свадьба — они-то, несомненно, рождены паром!

— А когда мы будем путешествовать при помощи электричества — если мне позволено будет развить вашу теорию, — то вместо брошюр у нас будут просто листовки, где убийство и свадьба окажутся на одной и той же странице.

— Развитие в духе Дарвина! — с энтузиазмом воскликнула девушка. — Только вы перевернули его теорию. Вместо развития мыши в слона вы пророчествуете о развитии слона в мышь! — Но тут мы нырнули в туннель, поэтому я откинулся на спинку сиденья и на некоторое время прикрыл глаза, пытаясь припомнить отдельные эпизоды моего недавнего сна.

— Кажется, я видел… — пробормотал я сонно, но моя фраза тут же обрела собственную жизнь и дальше потекла самостоятельно: — Кажется, вы сказали… Кажется, он думал… — И внезапно преобразовалась в песенку:

Что за идиот спел такую дурацкую песню? Это, похоже, был Садовник, но уж верно безумный Садовник — он как бешеный размахивал над головой своими граблями; да, да, безумнейший Садовник — он то и дело принимался отплясывать неистовую жигу; да просто самый безумный Садовник в мире — надо же так остервенело прореветь последние слова своей песни!

В песне, кстати, содержался намёк на него самого, ибо ноги у него были слоновые, а верхняя часть тела — просто скелет, обтянутый кожей, и колючие клочья соломы, разбросанные вокруг, наводили на мысль, что он каким-то чудным образом первоначально был весь набит соломой, только набивка выше пояса отчего-то повылазила.

Сильвия и Бруно терпеливо ожидали окончания первого куплета. Затем Сильвия сама по себе (Бруно неожиданно заробел) подошла к Садовнику и застенчиво представилась следующими словами:

— Будьте добры, я Сильвия!

19

Предложить привидению присесть нужно для того, чтобы завязать с ним светский разговор. Как известно (см. хотя бы, «Фантасмагорию»), призраку не полагается заговаривать первым.

20

Этими словами Гамлет в первом акте пытается успокоить тень своего отца, требующую мести. Разумеется, ни о каком стуле речи не идёт, леди Мюриэль шутит.

21

Вальтер Скотт, «Песнь последнего менестреля», песнь II, строфа IV.