Страница 17 из 55
— Врёшь.
Он смотрел мне в глаза. Я чувствовала, как дрожат колени. Он тоже заметил — опустил взгляд, потом снова поднял.
— Раньше ты была мелкой, и тебе всё прощалось, — сказал он. Голос стал ниже. — А теперь ты взрослая. И за каждый свой поступок будешь отвечать. Сама.
Он поднял руку. Медленно. Так медленно, что я могла убежать, — но не убежала. Кончиками пальцев коснулся моей щеки. Провёл вниз — к линии челюсти, к шее. Замер в ложбинке над ключицей. Его пальцы были горячими. Или это моя кожа горела.
Я не могла дышать. Воздух между нами стал плотным, как вода. Я чувствовала каждый миллиметр кожи, к которому он прикасался, и те миллиметры, к которым ещё не прикоснулся.
В его глазах я увидела что-то дикое. Голодное. То, чего не должно быть во взгляде брата. И оно отозвалось во мне — дрожью в коленях, жаром внизу живота, чем-то тёмным и пугающим.
Он наклонился ближе. Его губы были в сантиметре от моего виска. Я чувствовала его дыхание. Не дышала сама.
И вдруг моя рука задела флакон духов на полке. Тот покатился и с грохотом упал в раковину.
Нейт отшатнулся. Заморгал. Провёл ладонью по лицу, словно просыпаясь от кошмара.
— Чёрт, — выдохнул он. — Прости.
И вышел, хлопнув дверью.
Я осталась в ванной одна. Прижала ладонь к щеке — там, где он коснулся. Кожа всё ещё горела.
Я подошла к зеркалу. Глаза блестели. Губы приоткрыты. Дыхание частое, поверхностное. И внизу живота — тянущий, пугающий жар. Я хотела, чтобы он вернулся. Я хотела, чтобы он не останавливался. От этой мысли меня бросило в холодный пот.
«Ничего не было», — сказала я своему отражению. — «Он пьян. Ты устала. Ты его ненавидишь. Ничего не было».
Я врала. И знала это.
После ванной я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Губы всё ещё помнили его дыхание. Кожа — его пальцы. Я ненавидела его. Я хотела его. Я не знала, что с этим делать.
А через два дня услышала разговор.
Я спустилась за водой. Поздно. Из кабинета Кристофера доносились голоса. Дверь была приоткрыта.
Я остановилась. Снова. Опять. Сколько раз за эти годы я вот так стояла — на лестнице, в коридоре, за дверью — и слушала то, что не предназначалось для моих ушей? Я знала, что это неправильно. Знала, что, если бы меня поймали, мне было бы стыдно. Но я всё равно стояла. Потому что каждый раз, когда я пыталась спросить прямо, мне никто не отвечал. Ни он, ни мама, ни папа Крис. Правду в этом доме не говорили. Её можно было только подслушать.
Я прижалась к стене и затаила дыхание.
— Теперь ты знаешь, — голос Нейта. Тихий, уставший. — Теперь ты понимаешь, почему я не могу остаться.
— Знаю, — ответил Кристофер. Тяжело. — Но ты понимаешь, что просто убегаешь? Этим проблему не решишь.
— Если её не будет рядом, то и проблем не будет.
— Ошибаешься, сын.
Пауза. Скрип стула.
— Может быть, — сказал Нейт. — Но я по-другому не могу. Пока — не могу.
— Ладно. Делай как считаешь правильным. Только не пропадай. Приезжай. Грейс скучает.
— Я знаю. Я буду рядом, когда буду нужен.
— Смотри. Я тебя отпускаю. Но возьми трубку, когда я позвоню. Хотя бы иногда.
— Обещаю.
— Иди.
Шаги. Я отступила в тень лестницы. Он прошёл мимо и не заметил меня.
Я стояла босиком на холодном полу и прокручивала в голове каждое слово. «Теперь ты знаешь, почему я не могу остаться». Что знает? О чём речь? «Если её не будет рядом, то и проблем не будет» — кого «её»? О ком он говорил? О Грейс? Но его отец только что сказал «Грейс скучает» отдельно, значит, это не она. «Ошибаешься, сын». Что это за проблемы, которые исчезают, если кого-то нет рядом?
Я перебрала в голове всех женщин, которые могли быть «ею». Мама? Нет — он говорил о ней отдельно. Лорел? Они даже не знакомы. Какая-то девушка, о которой я не знаю? Может, он поэтому уехал в первый раз — из-за несчастной любви? Но тогда почему папа Крис говорит «ошибаешься»?
Я запуталась.
Вернулась в комнату и села на кровать. Разговор не складывался. Фразы не соединялись. Как будто я услышала кусочки пазла, но мне не дали картинку. И всё же что-то внутри меня — глухое, подводное чутьё — шептало: это было обо мне.
Я не знала. И, может быть, не хотела знать.
Я не спала до утра. Сидела на кровати, обхватив колени. Когда за окном посерело, я поняла: он уедет. Опять. И я ничего не скажу.
В день отъезда я не вышла его провожать.
Стояла у окна. Такси, чемодан, знакомая фигура. Мама обнимает. Папа Крис хлопает по плечу. Он не обернулся. Даже не посмотрел на моё окно.
Машина скрылась за поворотом. Я отошла от окна и села на кровать.
В комнате было тихо. Слишком тихо. Как будто из мира выключили звук. Я смотрела на полку, где когда-то сидел мишка. Теперь там лежал только зелёный крабик.
Я открыла шкаф. Коробка стояла на верхней полке. Я достала её и поставила на кровать. Открыла.
Воздушный змей. Сломанный. Хвост из маминых лоскутков запутан так, что не распутать. Рисунок с драконами — склеенный скотчем. Записка: «Береги себя. Н.». И мишка. Потёртый, с болтающимся глазом, с заштопанным ухом.
Я взяла мишку в руки. Прижала к щеке — как в детстве. Он пах пылью. Больше ничем. Ни блинчиками, ни летом, ни тем вечером, когда я стояла за фикусом и боялась выйти.
Я положила его обратно. Закрыла коробку. Достала скотч — тот самый, которым когда-то склеила рисунок. И заклеила коробку по кругу. Раз. Другой. Третий. Пока крышка не перестала открываться.
Я поставила коробку обратно в шкаф. На самую дальнюю полку. За старые тетради. За альбомы с рисунками. Туда, где темно и пыльно. И закрыла дверцу.
Детство закончилось. Я больше не та девочка. Не Винни. Не Виви. Я — Эви. И я никого не жду.
Слёзы потекли только ночью. Беззвучно. Я дала им течь. А утром проснулась — и внутри было пусто. Но эта пустота не болела. Она просто была.
Я выросла.