Страница 13 из 55
Глава 4.
10 лет назад.
Первые недели после его отъезда я проверяла телефон каждое утро. Открывала сообщения, обновляла, ждала. Ничего.
Сначала я убеждала себя, что он просто занят. Переезд, обустройство, новая страна — это же столько всего. Он напишет. Обязательно напишет. Я просила его об этом — там, у машины, босиком на гравии, — и он промолчал. Но это же не значило «нет».
Прошёл месяц. Потом два. Потом три.
Я видела его в сети. Маленькая зелёная точка рядом с именем «Нейт» загоралась почти каждый вечер. Он был там. Читал чьи-то сообщения. Отвечал кому-то. Но не мне.
Однажды ночью я не выдержала и написала: «Привет. Как ты там?» Коротко. Просто. Без упрёков, без эмоций. Я ждала ответа до трёх утра. Он не ответил.
Через неделю я написала ещё раз: «У нас всё хорошо. Мама передаёт привет». Он был в сети через пять минут после этого сообщения. Прочитал? Я не знала — но он не ответил.
Я удалила переписку. Потом восстановила. Потом снова удалила.
Где-то через полгода я перестала писать. Не потому что забыла — потому что устала натыкаться на тишину. Каждое неотвеченное сообщение было как дверь, которую захлопывали перед носом.
А потом я услышала то, чего не должна была слышать.
Я спустилась за водой поздно вечером. Мама говорила по телефону в гостиной. Она думала, что я сплю. Я остановилась на лестнице, потому что услышала его имя.
— Натаниэль, пожалуйста, просто поговори с ней. Она ждёт. Она каждый день проверяет телефон.
Пауза.
— Я понимаю, что тебе трудно. Но ей тоже трудно. Ты можешь хотя бы написать? Два слова. «Привет, как дела» — и всё. Ей этого будет достаточно.
Снова пауза. Долгая. Я задержала дыхание.
— Хорошо, — сказала мама. Голос был уставшим. — Я не буду заставлять. Но знай: она скучает. И я не знаю, как долго она ещё будет ждать.
Она положила трубку. Я слышала, как она вздохнула — тяжело, протяжно.
Я стояла на лестнице босиком и смотрела на маму через перила. Она сидела с телефоном в руке и не двигалась. Потом уронила голову на ладони — не плакала, просто сидела так. Одна в пустой гостиной, в час ночи. И я вдруг увидела её не как маму, а как женщину, которая пытается склеить семью, а та всё равно трещит по швам.
Я тихо ушла наверх. Ей я ничего не сказала. Мне было стыдно, что она просила за меня. И ещё стыднее — что этого оказалось мало.
Я вернулась в комнату. Села на кровать. И тут меня накрыло. Не слезами — теми слезами, что приходят постепенно. А глухой, горячей волной, которая поднялась откуда-то из живота и ударила в горло. Я не могла дышать. Сидела и хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.
Он не напишет. Он отказал. Мама попросила — а он отказал.
— Ну и ладно, — прошептала я, но голос сорвался. — Мне тоже не нужен.
Я соврала. Но в тот момент мне было всё равно.
В ту же ночь я открыла шкаф. На нижней полке, за старыми тетрадями, лежали вещи. Воздушный змей — красный, с длинным хвостом из маминых лоскутков. Тот самый, которого мы запускали на холме. Одна планка была сломана, хвост запутан. Я не чинила его — просто сложила и убрала. Рядом лежал рисунок с драконами — красным и синим. Тот, что я когда-то нарисовала для него и нашла в мусорном ведре разорванным пополам. Я склеила его скотчем, криво, но бережно. И записка: «Береги себя. Н.» — три слова на мятом клочке бумаги.
Я смотрела на них. В груди нарастало что-то горячее.
— Ты нас забыл, — прошептала я. — Ты нас забыл.
Я захлопнула дверцу шкафа.
Бунт начался не сразу. Сначала я просто перестала ждать.
А потом — сама не заметила как — перестала делать уроки. Одну домашку пропустила, вторую, третью. Учительница написала замечание в дневник. Я подделала мамину подпись — коряво, но сошло. Было весело. Было страшно. Было хоть что-то.
В первый раз я прогуляла случайно. Мы с Лорел задержались в кафе после школы, и когда посмотрели на часы, было уже поздно возвращаться на урок. Лорел занервничала — она вообще была правильная, — а я вдруг почувствовала себя свободной. Мы сидели, пили молочный коктейль, смеялись над глупостями, и мне было наплевать на всё.
— Ты вообще сегодня другая, — сказала Лорел.
— Какая?
— Не знаю. Живая, что ли.
— Я всегда живая.
— Нет. Последние месяцы ты была как... как будто тебя выключили.
Я промолчала. Она была права.
Прогулы вошли в привычку. Не часто — раз в неделю, иногда два. Я не стала прогульщицей, но перестала быть отличницей.
Маму вызвали в школу. Она вернулась домой, села напротив меня за кухонный стол и сложила руки перед собой. Я сразу поняла: сейчас будет разговор.
— Винни, — сказала она. — Что происходит?
— Ничего.
— Мне звонила классная руководительница. Три прогула за две недели. Три.
— Ну и что.
— «Ну и что»? — она подалась вперёд. — Ты никогда не прогуливала. Ты любила школу. Ты была отличницей. А теперь ты врёшь мне, где ты была, и подделываешь подписи в дневнике.
Я молчала. Пятно от чая на столешнице. Я изучала его уже, наверное, в сотый раз.
— Посмотри на меня, — сказала мама.
Я подняла глаза.
— Это из-за него?
— Из-за кого?
— Ты знаешь.
— Нет.
— Винни.
— Нет! — я почти крикнула. — Не из-за него! Почему всё должно быть из-за него? Может, мне просто надоело быть хорошей! Может, я устала от школы, от оценок, от того, что все чего-то от меня ждут!
— Чего ты хочешь?
— Хочу, чтобы меня оставили в покое!
Я встала. Стул отъехал назад с противным скрежетом.
— Я не знаю, что с тобой, — сказала мама тихо. — Но когда захочешь рассказать — я здесь.
— Мне нечего рассказывать.
Я не могла. Как объяснить, что каждое утро я просыпаюсь и проверяю телефон, хотя знаю, что там ничего нет? Как объяснить, что я удаляю и восстанавливаю его номер? Как объяснить, что я видела его в сети, и он не ответил — и от этого горит внутри?
Я развернулась и ушла. Хлопнула дверью. И весь вечер просидела в комнате, глядя в стену.
Через пару месяцев всё стало серьёзнее.
Появилась компания. Не Лорел — она была слишком правильной для того, куда меня понесло. Лорел осталась в школе, за учебниками, а я каталась с новыми знакомыми на старом пикапе за город, слушала громкую музыку и пробовала вещи, которые раньше меня пугали.
Первый глоток алкоголя я сделала в пятницу. Лорел осталась на дополнительных, а я пошла с девчонками из параллельного класса на старый склад за школой. Там уже была компания — парни постарше, громкая музыка из колонок, сигаретный дым.
Мне протянули банку — сладкую, с пузырьками. Я знала, что мама будет спрашивать. Знала, что от меня будет пахнуть. И мне было плевать.
Я выпила. Жидкость обожгла горло, в голове зашумело. Кто-то засмеялся — кажется, я. Кто-то включил музыку громче. Я закрыла глаза и позволила шуму заполнить голову. Там, в этом шуме, не было места для мыслей о нём. Ради этого я готова была пить что угодно.
Домой я вернулась поздно. Мама ждала на кухне.
— Где ты была?
— У Лорел.
— От тебя пахнет.
— Мы пили чай с мятой.
Мама смотрела на меня. Я смотрела в пол. Она знала, что я вру. Я знала, что она знает. И никто ничего не сказал.
В один из вечеров я убрала мишку с полки.
Это было спонтанно. Я вернулась домой поздно, включила свет и увидела его — пыльного, с болтающимся глазом. Он сидел там с тех пор, как я перестала носить его с собой. Смотрел на меня. Ждал.
Я сняла его с полки. Провела пальцем по потёртому носу. По заштопанному уху — тому самому, на котором много лет висел маленький зелёный крабик. Я отцепила его. Положила на полку — отдельно. Пусть лежит. Это от Лорел. Это другое.