Натрия Хлорид

— Лисбет Парк! — Голос в трубке звучал так, будто женщине потребовалось глубоко вздохнуть.

— Если и есть пациентка, которую я помню отчетливо, то это она. Но вы должны понимать, что я, как и врачи, связана обязательством о неразглашении и могу говорить о её болезни и лечении только с её согласия.

Карл задумался. Из всех утопий в этом мире согласие Сисле было, пожалуй, самой недостижимой.

— Я это, разумеется, понимаю. Но, может быть, вы направите меня к кому-то из её врачей? Это дело полиции, так что, думаю, мне могут пойти навстречу.

— Ох, должна сказать, любопытство меня так и подмывает. Если получите доступ к истории болезни, обязательно свяжитесь со мной снова.

— Вам было интересно, что с ней сталось?

— Да я прекрасно знаю, что с ней сталось. Я видела её по телевизору несколько раз за эти годы, и то, что она построила, впечатляет. Но она и была очень особенной.

Возможно, слово «очень» было выделено с оттенком серьезности, который изменил её голос и намекал на ожидание того, что её расспросят подробнее.

— У вас были плохие предчувствия на её счет, Карен?

Долгая пауза подсказала, что она была на грани того, чтобы попасться на крючок.

— Мне нельзя ничего говорить о её времени в Нордванге, но, честно говоря, никто из нас в отделении до конца её не понимал. Она через многое прошла, мы это знаем, её мозг пострадал от молнии сильнее, чем предполагалось поначалу, но опять же — об этом вам должен сказать кто-то другой.

Карл отступил: она была слишком профессиональна, чтобы позволить собой манипулировать.

— Могли бы вы дать мне имя врача? От этого мы и будем отталкиваться при запросе на ознакомление с делом.

— На самом деле их было несколько, но связь я поддерживаю только с одним, и он, пожалуй, самый важный из них, если подумать. Его зовут Торлейф Петерсен, он был главным врачом отделения. В последние годы карьеры он вел частную практику и время от времени преподавал судебную психиатрию в университете.

Карлу дали адрес, и поскольку тот находился недалеко от резиденции Маурица ван Бирбека в Гаммель-Хольте, он решил сделать ставку на прямой контакт.

«Надо было идти в медики», — подумал он, сравнивая свой дом в Рённехольтпаркене с этой трехкрылой беленой фермой, выходящей прямо к левадам для лошадей и открытым, по-зимнему голым пастбищам.

— Мой муж там, у исландцев. Третья тропинка направо между загонами. Говорите погромче, он с годами стал туговат на ухо, — объяснила его абсолютно седая жена, которая легко могла бы втиснуться в 36-й размер одежды. Совсем не так выглядела мать Карла, что было наглядным свидетельством разницы между рационом жителей севера Ютландии и Северной Зеландии.

Карл смотрел на свои туфли, шлепая по грязи. Пара дней дождя полезнее для почвы, чем для обуви — в этом он убедился, когда жижа перехлестнула через край и мгновенно напомнила ему, какой чертовски холодной может быть такая страна, как Дания.

— Эй! — крикнул он с приличного расстояния, увидев мужскую голову над спинами лошадей, замерших в ожидании угощения.

Мужчина с такими густыми бровями, что невозможно было сфокусироваться ни на чем другом, вышел из-за табуна и, расставив ноги в невероятно высоких резиновых сапогах, посмотрел на него так, словно Карл был одним из тех безумных отщепенцев, о которых он читал лекции.

Карл представился, несколько раз повышая голос, предъявил удостоверение и получил в ответ понимающую улыбку. С таким удостоверением у этого человека явно были многолетние хорошие отношения. Карл объяснил, кто его направил, и удостоился еще одной улыбки, свидетельствовавшей о теплом сотрудничестве с Карен Йохумсен.

Зато эта улыбка быстро исчезла, стоило Карлу упомянуть Лисбет Парк.

— Что с ней? — спросил он внезапно враждебно. Он снова повернулся к лошадям, наклонился к копытам одной из них и поднял заднюю ногу.

— У неё ламинит, насколько я вижу. Знаете, что это такое?

Карл кивнул. Черт возьми, это знал любой, кто вырос в деревне. — Сочувствую. А так она выглядит крепкой и здоровой.

Мужчина выпрямился и погладил лошадь по морде. — Да, это была хорошая лошадь, но, боюсь, завтра ветеринар её усыпит. Это будет печальный день. — Он погладил её по груди и отвел в сторону от остальных, в другой загон по ту сторону тропинки.

— А что остальные, тоже заболели?

— Надеюсь, что нет, но если да — это моя вина.

— Корм или пастбище? — спросил Карл.

Врач нахмурил брови, и в его глазах промелькнула искра уважения.

— Я вырос в деревне, — предвосхитил вопрос Карл.

— Пойдемте в дом, я вас чем-нибудь угощу, сегодня холодновато. — Он посмотрел на грязные туфли Карла и улыбнулся.

— Я не имею права ничего говорить о пациентке и её лечении, если только сокрытие информации не подвергает опасности жизни других людей.

Карл принюхался к виски, который налил Торлейф Петерсен — разговор обещал быть плодотворным. Затем он подробно изложил всё, что раскопал Отдел Q, и описал текущую ситуацию с похищенным Маурицем ван Бирбеком.

Профессиональная маска врача сползла с лица Торлейфа Петерсена.

— Ох, у меня мурашки по коже, — сказал он. — Должен признаться, это, пожалуй, самый страшный случай, о котором я когда-либо слышал. Как ужасно, что мы не нейтрализовали эту женщину, прежде чем выпустить её.

— Нейтрализовали? — Карлу не хотелось уточнять, что именно он имел в виду. — Расскажите мне о ней. Почему она стала такой, как вы думаете? И в чем её слабости? У нас осталось чуть больше двух суток, чтобы предотвратить очередное убийство.

— Что вы сказали? — Он приложил руку к уху.

— У нас чуть больше двух суток, чтобы не дать ей совершить еще одно убийство.

— Разве мы не можем через судью остановить её?

— Всё, что у нас есть, строится на предположениях и догадках. Я уверен, что мы правы, но этого недостаточно для ареста.

— Вы спрашиваете, кто она. Могу сказать, что её перевели к нам из окружной больницы Глострупа, а до этого она лежала в неврологическом отделении Ригсхоспиталета. Там пытались составить карту повреждений её нервной системы и мозга после удара молнии, но зацепиться было особо не за что. Можно было зафиксировать, что пострадали определенные участки тканей с наименьшим сопротивлением, но сразу после такой травмы неврологические и нейропсихологические последствия часто проявляются лишь спустя некоторое время. Изменились ли из-за этого её когнитивные и эмоциональные черты, мы не знаем, но она была чертовски не похожа на всех остальных. И когда её перевели в Глоструп лечить ожоги, обнаружилось, что внутри неё мертвый плод.

Мозг Карла пытался уложить все эти детали, которые сейчас выкладывал старик, в общую картину их огромного пазла.

— Я думаю, она могла быть безумной и до этого, — предположил Карл, и врач кивнул.

— Извлечение мертвого плода надолго выбило её из колеи. Она говорила о Божьей каре, постигшей её и ребенка за то, что она связалась с «дьяволом», который её обрюхатил. За то, что он изменил ей с другой девушкой из её группы, и она желала ему и нескольким другим студентам мучительной смерти. Молния стала ответом, повторяла она снова и снова. И постепенно она сделала того подлеца, что её предал, главным виновником смерти ребенка.

— Она хотела этого ребенка?

— Она вообще не знала, что беременна. Но ущерб был серьезнее: её матка была настолько инфицирована и повреждена, что спасти её не удалось. Она стала бесплодной — именно такой мы её и приняли. Одержимой яростью и жаждой мести. Она без умолку твердила о зле, Боге и возмездии. Меня вызвали, потому что коллеги из отделения «О» стали подозревать, что она опасна для окружающих. Она и впрямь была жестока с некоторыми из пациентов, и один из них, как утверждают, покончил с собой из-за неё. Так что в каком-то смысле они были правы.