Страница 8 из 76
Эх…
Впрочем, это из области философии. Тут назревало другое…
За несколько дней до этого мы с мастеровыми успели собрать все пять прожекторов. Деревянные корпуса, были обтянуты тонким листом латуни, с вогнутыми отражателями, и отполированы до ослепительного блеска. Лампы внутри кормились не чудесами, как полагали солдаты, а моим нехитрым «катушечным» изобретением, что-то типа вращаемого вручную генератора. Грубый собранный трансформатор питал нити накала, раскаляя их добела. Свет, хоть и желтоватый, но пробивал тьму на сотни шагов. Это выглядело уже помощнее первого прототипа.
К прожекторам я пристроил свое новое детище в виде орудия малого калибра, но с тройным зарядом и раздельным воспламенением. Задумано было так: первый выстрел — свет прожектора бьет в глаза, враг ослеплен; второй выстрел — картечь веером; третий… а третий уже повторное ослепление и добивающий залп. БА-ААХ! — и враг корчится в панике.
— Господин инженер, — Голицын присел у моей тележки с генератором, — мюратовские разъезды, по слухам, в двух верстах. Ловят наши обозы, подбираются ближе.
— Тем более, князь, — отвечаю, — сегодня ночью они снова получат урок физики. Все им неймется. Уже ведь сталкивались с колдовским светочем, как они называют наши лучи. Пусть опять попугаются.
Артиллерийские расчеты выдвинулись в сторону заболоченной низины, что тянулась у старой дороги. Там, по донесению казаков Платова, кружили французские конные разъезды. С Кутузовым условились, как только прожекторы включат, то вся наша застава открывает огонь, а казаки с флангов бьют в тыл.
В полночь над болотом повис густой пар, будто сама природа решила помочь. Я дал знак мастеровым. Генератор заурчал, колеса скрипнули, и первый прожектор разорвал ночь ослепительным лучом. Он резанул по туману, и там, в серой взвеси, вдруг блеснули конские глаза, сбруя, медные кивера. Французы не ожидали.
— Каналья… — послышались испуганные крики.
— Второй луч! Быстро! — крикнул я.
Еще два прожектора вспыхнули. Лошади в панике всхрапнули, воины прикрыли лица руками.
— Огонь «зубрами»!
БА-ААХ! — грохот залпа разнесся, картечь хлестнула по воде и камышу. Крики, ржание, визг металла о металл. Казаки Платова, как черные тени, ударили с боков. Французский строй треснул, попятился, и уже через несколько минут отступление мюратовых разъездов превратилось в бегство. Стычка прекратилась, так и не начавшись.
Кутузов подъехал после того, как мы собрали прожекторы и укрыли генератор в телеге. Лицо его было задумчиво-довольным.
— Скажу тебе, Григорий Николаевич, — проговорил он негромко, — не зря я терпел твои выдумки. Сегодня мы бились не числом, а умением твоим и божьей помощью. Душевно прошу, мил-соколик, только не направляй свой чудо-свет мне в зрячий глаз. Не хочу, понимаешь ли, голубчик, ослепнуть вконец.
И засмеялся. Внутри у меня кипело радостное утомление: мы смогли, мы их развернули!
Но радость продлилась недолго…
Уже под Смоленском, к Кутузову прибыл гонец из Петербурга. Лаконичный приказ, скрепленный подписью, четко резанул по нашим планам:
«Генерал-от-инфантерии Кутузов с корпусом отзывается к столице для принятия командования обороною Санкт-Петербурга…»
Я сразу увидел, как Кутузов сжал губы. Он понимал, чьих рук это дело. За строками приказа торчали длинные пальцы Аракчеева и его тихого сообщника Зубова.
— Что ж, Иван Ильич, — обратился он к другу, — выходит, снова будем оборонять каменные стены, а не поля. Уж который раз, помилуй бог, меня возвертают обратно.
— Вы ведь уже были при обороне столицы, ваше сиятельство, — подсластил пилюлю Голицын.
— Был да сплыл, мил-братец. Опять корпус оставлять Багратиону, а самому возводить камни на Неве-матушке. Повинны в этом все те же министры, поведать о которых нет особой охоты.
— Не вовремя вам сейчас армию покидать, — вставил Резвой.
— Вот и я так разумею. Непотребно мне оставлять солдат. Да что уж супротив государевых олухов сделаешь?
— Чума им на голову… — перекрестился Прохор, подавая хозяину кувшин с квасом.
Отъезд был без пышности, зато с холодком. Барклай, сухо кивнув Кутузову, обронил несколько дежурных слов о «необходимости общего согласия ради спасения Отечества», но в глазах его, при всей выученной невозмутимости, мерцало то же, что и у многих в ту пору: обида, перемешанная с недоверием. Кутузов, впрочем, отвечал с тем своим мягким величием, что разоружало куда опасней противников, и закончил коротким пожеланием «держать удар, ибо время ныне испытывает сердца».
Я, Иван Ильич, денщик Прохор, Голицын и полковник Резвой — двинулись вслед за главнокомандующим, обогнув обозы и спешно сколоченные редуты. Позади, далеко на юго-западе, Платов с Давыдовым уже сходились в своих партизанских хитростях при армии Багратиона, которому судьба отвела теперь роль не столько прикрывающего фланга, сколько живого тарана против французских передовых. В эти дни он стоял на линии между Могилевом и Оршей, стараясь закрыть дорогу к Смоленску, хотя Наполеон еще только подтягивал основные силы.
Выехали. Путь лежал через глухие волостные дороги, где собаки бросались на лошадей, как на давних врагов. Вечерами останавливались то в задымленных постоялых дворах, то в барских усадьбах, чьи хозяева, разменяв страх на гостеприимство, встречали нас хлебом с солью. Кутузов в дороге был молчалив, обдумывая предстоящие планы. Голицын же, пользуясь тем, что генерал не задает лишних вопросов, тихо рассказывал мне о том, какие слухи ходят в столице: мол, Аракчеев с Зубовым не дремлют, плетут сети, а в кулуарах все громче говорят, что «Петербург должен готовиться сам».
На третий день, когда перешли через Ловать и миновали Новгород, стало ясно, что приближаемся к сердцу России. Дорога уже была оживленнее, встречались курьеры, обозы с пушками, чиновники в колясках, дамы в шляпках, спешащие в свои имения, «пока французы не дошли».
Наконец, утром 1 июля, серое небо разорвалось на полосы солнечного света, и шпили столицы блеснули в дымке залива. Петербург встречал нас не приветствием, а тяжелым, вязким ожиданием — город знал, что мы возвращаемся не с победой, а по принуждению. И уже у самого Арсенала нас настиг вестовой от военного министра: «По распоряжению Его Императорского Величества генерал-фельдмаршалу Кутузову надлежит принять меры к обороне северной столицы».
Вот те раз! — отметил я про себя, — а хозяин-то мой уже и фельдмаршал! Скачок витка истории не миновал и этот момент, ведь по реальной хронологии такой высокий титул он должен был получить только после Бородинского сражения. А сейчас у нас на дворе лишь начало июля. Выходит, Кутузова наградили заочно, пока мы все были под Витебском, сталкиваясь мелкими стычками с Наполеоном. Я понял, что козни Аракчеева и Зубова удались, хоть государь и присвоил столь почетное звание. Мы снова в Петербурге, оставив Барклая и всю линию фронта позади. А впереди столица, где война пока шла лишь на бумаге.
— Такие дела, братец Довлатов, — вздыхал Иван Ильич, глядя, как Михаил Илларионович равнодушно принял титул фельдмаршала. Ни почестей, ни фанфар, ни торжественных приемов никаких не было, ведь, по сути, это известие застало нас в дороге, считай, на подъезде к столице. Домочадцы во главе с Екатериной Ильиничной, дети и прислуга с некоторыми верными офицерами — вот и вся радостная встреча, что нас ожидала.