Поцелованный огнем

Теперь же, получив то, чего добивалась, со слезами осознаю, что самой себя осталась только треть. Вторая - жгучая, страстная ушла вместе с Богданом, а третья - погребена с ребенком под завалами несбывшихся надежд.

Понимая, что меня снова засасывает в болото безнадеги, закрываю все вкладки и, подойдя к открытому окну, устремляю взгляд в ночь, впиваясь пальцами в мраморный подоконник. Прохладный летний бриз пронизывает насквозь, кутая тело в сквозняк, как в плащ. И хотя я знаю, что мне нельзя простывать, все равно стою, будто надеюсь, что ветер сможет прогнать из головы жалящее беспокойство, но оно лишь нарастает сильнее, шепча: «А что, если ещё не поздно поговорить, объяснить? Просто, чтобы знал, как оно на самом деле.».

Зажмурившись, качаю головой, пытаясь вытравить наваждение, прогнать его, как прогоняют черную кошку, шипящую у порога темным предзнаменованием, но оно уже начало пускать свои когти, сколько я не повторяла себе, что ни к чему теперь тревожить моего мальчика, что причины уже не имеют значения. Нет моим проблемам и объяснениям места в его жизни, да и не нужны они ему больше. Он справился, шагает дальше. Надо просто оставить его в покое и самой уже успокоиться, поберечь те крупицы здоровья, что у меня остались.

За три часа до того, как маленькая надежда на лучшее окрасит небо в нежно-розовый цвет меня, наконец, разбивает усталость, и я ложусь спать.

Следующий день начинается уже привычно: созвоны с ассистентами и замами по дороге в больницу, позже заезжаю в офис, чтобы подписать срочные документы, а после мы с Надей выбираемся на обед, который то и дело прерывается сначала звонком Оли, потом Долгова, а после Дениса. На последний отвечаю, а о причине первых двух вполне догадываюсь.

- Мам, ты как? - поздоровавшись, спрашивает сын. После того, как я попала в больницу, он сменил отстраненность на обеспокоенность и теперь старался звонить почаще, каждый свой звонок начиная с этого вопроса. Даже боюсь представить, что бы с ним было, если бы он в тот вечер оказался дома и застал скандал.

- Всё хорошо, родной, как ты, как отдых?

Денис коротко делится впечатлениями, а потом снова неловко спрашивает:

- Ты правда в порядке? Хочешь я приеду?

Сказать, что я удивлена - не сказать ничего. Чтобы сын добровольно отказался от каникул на Ибице с отцом?! Честно, осознаю это с трудом, хоть и безумно тронута. В голове мелькают догадки, что может, дело в девушке, с которой он, кажется, начал встречаться, но сын делает это предположение несостоятельным, обмолвившись в ходе разговора, что на Ибице сейчас отдыхают почти все его друзья и девушка в том числе.

- Ты тоже могла бы приехать после открытия. Тебе надо отвлечься, отдохнуть, - предлагает он, а меня будто хлыстом ошпаривает понимание, что он все знает про нас с Богданом и знает, похоже, давно.

Пазлы складываются в ровную картинку: и его отстраненность, а также то, что он перестал ходить на тренировки к Богдану, обретают смысл.

Едва не застонав от досады и неловкости, представив каково ему было хранить все в себе, сглатываю тяжело, в то же время тронутая его заботой, поддержкой и уважением к моему личному пространству. Ведь даже несмотря на неодобрение и, вероятно, обиду за обман, он продолжает хранить молчание и так искренне переживать за меня, по всей видимости, узнав новости об отношениях Богдана и Линдси, что мне просто не верится, что мой малыш так повзрослел.

- Это знак, - резюмирует Надя, когда, закончив разговор, делюсь с ней его подробностями. Я недоуменно вскидываю бровь, а она поясняет. - Чтобы не проживать все в одиночку, а позволить людям, на алтарь которых ты, считай, всю свою жизнь положила, отдать свой долг и быть рядом в такую сложную минуту.

От столь высокопарного довода у меня, если честно, закатываются глаза и становится даже смешно, особенно, в контексте моей семьи. Ладно Денис, его взросление прошло без Долговского влияния, и он не совсем оторван от реальности, а вот что касается дочери, то тут случай в своем эгоизме весьма запущенный.

- Ну, они меня об алтаре не просили – это, во-первых, - отзываюсь спокойно, - а во-вторых, мне просто пока так удобно. Я не хочу никого утешать, пытаться давить из себя улыбки, когда мне не улыбается, чтобы всем было спокойно. У меня нет на это ресурса.

- Так тебя никто и не просит.

- Конечно, не просят, этого и не требуется, ты просто чувствуешь себя обязанным казаться сильнее, чем ты есть - вот и все.

- Так может, в этом и есть смысл, чтобы не опускать рук, не давать себе расклеиваться? - подбрасывает Надя вполне себе дельную мысль.

Я хмыкаю и, задумавшись на мгновение, соглашаюсь:

- Может. Но я устала казаться, хочу хотя бы раз просто быть. Знаю, способ сомнительный, но другого мне жизнь не оставила.

- Но ты же не можешь скрывать вечно.

- И не собираюсь, расскажу, как Денис вернется с каникул. Надеюсь, тогда уже земля под ногами не будет так сильно гореть, и я обрету, наконец, равновесие. Пока оно шаткое.

Надя на мои чаяния тяжело вздыхает, но не возражает. Постепенно мы возвращаемся к обсуждению открытия ресторана, но нас снова прерывает звонок Оли, который я без лишних раздумий отклоняю.

Как бы у меня не болела за дочь душа, как бы я не скучала по ней, забыть то, как она ради своего удобства скооперировалась с людьми, что причинили мне столько боли, не могу, да и не хочу. Как не хочу больше быть матерью, которой звонят лишь тогда, когда она вновь становится удобной.

К чёрту!

Сейчас у меня другие заботы, чтобы вновь выяснять отношения с дочерью, но однажды я обязательно ей скажу то, что думаю, а пока пусть как-нибудь без меня радуется тому, что ее репутация в университете не пострадает.

Последующие дни до открытия проходят в суматохе и бесконечной борьбе с собой, чтобы не сорваться и не поехать к Богдану. Выиграла ли я эту борьбу?

50. Лариса

Хотелось бы сказать, что да, но… увы.

«Я просто поеду, взгляну краем глаза и все» - после долгих метаний попыталась я заключить с самой собой сомнительное соглашение, ну или попросту сдаться. Только на сей раз моя капитуляция отзывалась не горечью, а лихорадочным волнением, сколько ни повторяла себе, что творю черте что.

Знаю, это глупо, нагло и вообще ни к чему, но хоть убейте, не могу сдержаться. Зудит под кожей и тянет, просто безбожно тянет к Богдану.

Сейчас, когда ужас болезни потихонечку отступил и не шарашит по мозгам концом света, выползают мои задавленные чувства и главное из них - осознание потери и безграничной тоски.

Я скучаю. Я так нечеловечески скучаю, что меня накрывает с головой, и ничего не могу с собой поделать, сколько не взываю к разуму и логике резонным «Какой, черт возьми, в этом смысл? Чего ты хочешь добиться? Запутать всё ещё больше? Какая у тебя цель?».

Но как там говорят: «У самурая нет цели, есть только путь».

Всю дорогу до Бель-Эйр я нахожусь в шаге от того, чтобы развернуть машину обратно, но нога упрямо давит на газ, потому что иначе меня на ошметки разнесет от этой невменяемой потребности, сама не знаю, в чем. Просто в нем, наверное…

Завидев ставший уже родным дом, внутри все обрывается и начинает дрожать.

Паркуюсь на обочине в метрах ста и смотрю сквозь пелену подступающих слез на горящий в окнах первого этажа свет.

Свет, на который я больше не имею никакого морального права. А ведь ещё недавно даже не догадывалась, что скоро данность станет сверхценностью, теперь же дышать не могу.

Всего лишь окна и бетонные стены, а меня уже разматывает от одной мысли, что за ними мой любимый, единственный, самый нужный человек.