Поцелованный огнем

Всхлипнув, утираю текущие без остановки слёзы. Хочется закричать, срывая связки и доломать тут все к чертям, но сил нет. Все ушли на то, чтобы отыграть роль заскучавшей суки, с которой по итогу я не справилась, превратив суку в конченную мразь, точнее – «жалкое подобие женщины».

Накатившее воспоминание о звериной ярости в штормовых радужках вызывает неконтролируемый тремор в руках.

То, что Богдан знает о беременности обескуражило и перечеркнуло все мои планы расстаться, если не красиво, то хотя бы так, чтобы минимально задеть за живое. Я тупо, бестолково растерялась и не смогла ничего ни соврать, ни сыграть, чтобы выкрутиться и выправить русло разговора. Паника ударила каждую клетку разрядом ужаса в двести двадцать вольт. В итоге - живое на моих глазах умерло в жесточайших корчах, обагренное ненавистью, бешенством и болью.

- Что ты, блядь, сделала? - стоит в ушах отчаянный, сорванный ор, проломивший мою хлипкую маску и следом меня - в крошево.

С этой сцены, оставшейся в памяти обугленным ожогом, прошел уже добрый час, а у меня всё ещё ощущение, будто Богдан до сих пор стоит надо мной. Сдавливает до пульсирующей боли мои щеки, стесывая слизистую о зубы в кровь. Загнанное, горячее, как мои раскаленные до предела нервы, дыхание обжигает лицо, и я не могу издать ни звука, парализованная этим отчаянием, неверием и бессилием, закованным в варварские доспехи агрессии.

Зажмурившись, чувствую, как Богдан изо всех сил сдерживается, чтобы не ударить. Меня пробирает от животного ужаса и осознания, до чего довела своего мальчика, что он готов переступить через собственные принципы.

- Тварь! Хоть что-то ты чувствуешь? Хоть что-то, блядь, у тебя екает? Смотри на меня! - орет он, встряхивая и сжимая ещё сильнее мое лицо. Я всхлипываю от дикой боли, но не той, что пульсирует под грубой хваткой, а той, что обрушивается на меня водопадом, стоит взглянуть в потемневшие от агонии горечавковые глаза.

- Я…. - выдыхаю, еле ворочая языком, сама не зная, что хочу сказать, но Богдан тут же обрывает.

- Заткнись! Иначе, клянусь… - он сжимает пальцы в кулак, прожигая меня диким взглядом раненого зверя и, задрожав от подступивших слез, отталкивает мое лицо, как нечто мерзкое, чтобы в следующее мгновение со всей дури ударить в экран компьютера, заставляя меня подпрыгнуть в кресле и, захлебываясь истерикой, смотреть, как он сносит все со стола, пинает, крушит и бьет, бьет, бьет, наглядно демонстрируя, что сделал бы со мной.

Дальнейшее помнится смутно, его напалмом выжгло агонией Богдана и смыло потоком моих слез, кроме слов, брошенных напоследок.

- Знаешь, благодаря тебе, я, кажется, понял своего папашу, - усмехнулся Богдан, не скрывая ядовитой горечи. - Он всегда говорил, что некоторым женщинам надо вливать. Думаю, таким, как ты, хотя ты даже не женщина, ты - ее жалкое подобие.

Я тяжело сглатываю, ибо, в сущности, так скоро и будет.

- Но не волнуйся, я не стану, - продолжает Богдан добивать нас обоих. - Не хочу марать руки, да и ты не стоишь тех проблем, что у меня будут, если я ударю. Ты вообще ни хрена не стоишь, кроме, разве что того говна, в котором тебя искупал бывший и вся твоя семейка.

Он хмыкает и, мазнув помертвевшим взглядом в последний раз, уходит, оставляя меня раздавленной букашкой в тягучей смоле тишины и невыносимой боли.

Тяжело сглотнув, пытаюсь выбраться из паутины душащих сознание слов, но они все крутятся на повторе и крутятся.

Мари старается изо всех сил меня утешить, параллельно причитая о том, что зря я отказалась вызвать полицию, но какая полиция, тут бы вздохнуть.

Неизвестно, сколько бы длилась моя истерика, если бы сквозь какофонию разрозненных ощущений, я не почувствовала, как уже давно пульсирующая боль в пояснице приобретает схваткообразный характер, перетекая на низ живота.

Застываю в леденящем ужасе от понимания, что это значит и, плача навзрыд, прошу вызвать мне скорую, мысленно прощаясь со своей сильной, как ее отец, крошкой, которая вынесла со мной столь многое и простила абсолютно все: и мою нерешительность, и страх, и сомнения, и даже мою болезнь, но не то, как я поступила с лучшим в моей жизни мужчиной, который, само собой, стал бы замечательнейшим отцом.

И он ещё обязательно станет, только я этого уже не увижу и не узнаю, каково это - быть матерью его детей, делить с ним эти радостные и не очень хлопоты, заботясь о нашей общей истории.

Какой бы она была?

Теперь остается лишь гадать. И эта несправедливость, эта боль за мою ни в чем не виноватую крошку, за Богдана, за нашу с ним обоюдную потерю, она что-то цепляет во мне, разжигая на следующий день такую злость, что я в припадке гнева превращаю свою палату в подобие кабинета.

Нарывающий все это время гнойник прорывает воем отчаяния, бессилия и злости. Я поднимаю на уши целое отделение, пока меня с горем - пополам не скручивают, вкалывая успокоительное силами нескольких медбратьев.

Позже, придя в себя, я чувствую опустошение, но оно, как ни парадоксально, не затягивающее петлю на воле к жизни, напротив - очищающее, холодное, дающее сделать, пусть через режущую боль, но вдох. Неполный, судорожный, спазмированный и тем не менее, вдох.

С приходом психолога и ее почти медитативных монологов дыхание выравнивается, насыщая мою загустевшую от отчаяния кровь кислородом, разжигающим искру так и не затихшей ярости.

Я думаю, о том, что у меня уже отобрала эта сучья болезнь, и понимаю, что сдаться ей на милость - окончательно расписаться в своей никчемности и действительно стать жалким подобием не то, что даже женщины, а человека.

Хочу ли я закончить свою жизнь, так и не выиграв в ней ни одной битвы?

Нет. Определенно, нет.

И даже, если мне так и не удастся победить, я хочу уйти с мыслью, что впервые боролась до самого конца, впервые не сдалась, не прогнулась под обстоятельства и не позволила с легкостью стереть себя в порошок.

На этом тупом, злом упрямстве я позвонила своему онкогинекологу и договорилась о встрече, готовая начать эту чертову борьбу за себя. Просто за себя, потому что больше у меня ничего не осталось.

47. Лариса

- Хотела тебя обматерить, что не предупредила об отмене прошлой записи, но вижу, дело - труба, - заключает Мамочка Доу, глядя на меня через зеркало и не скрывая неодобрения.

Вид действительно впечатляющий. Похудев за прошедшие три недели ещё на несколько килограммов, я была похожа на анорексичку, которая вот-вот откинется.

Забавно, учитывая, что желания встретиться с праотцами у меня заметно поубавилось. Расставание с Богданом, выкидыш и последовавший за этим срыв встряхнули меня в достаточной степени, чтобы распрощаться с выжигающей желание жить депрессией и включиться в борьбу.

Обследования, анализы, операция в ходе которой, мне удалили, к счастью, только один яичник, визиты к онкопсихологу, и море книг, статей на тему моего диагноза - такой стала рутина. Конечно, я не забывала и про работу. Точнее - мне не позволяли забыть. Открытие было уже через считанные дни, поэтому все пребывали в режиме дедлайна и повышенного напряжения. Меня же все это теперь беспокоило постольку -поскольку, основную часть взваленных на себя обязанностей я в кои-то веки переложила на помощников и замов, которые, конечно же, были этим крайне недовольны, но кого это волновало? Уж точно больше не меня, кое-как передвигающуюся после операции.

До сих пор недоумеваю, почему раньше не делегировала обязанности? Хотя с моей тягой к перфекционизму и контролю, наверное, удивляться не стоит. Я бы, если честно, и дальше тянула лямку за всех, и лезла во все процессы, но, когда осознаешь, что смерть дышит тебе в затылок, тратить себя на выбор скатертей и шрифтов для буклетов меню совсем не хочется. Так что теперь этим занимаются, как и положено, дизайнеры, а я… я пока ещё ничего особо не хочу, кроме как победить эту суку, что отсчитывает внутри меня секунды.