Поцелованный огнем

- Просто он настоящий и у него есть принципы в отличии от вас всех, - отзываюсь глухо, всё ещё пытаясь переварить его варварский намек.

Эта сволочь действительно только что пообещала меня убрать или просто спекулирует на смерти Агриппины Минзер?

- Да, он великолепен! - соглашается дядя Сэми, как ни в чем не бывало. - И под стать ему должна быть девочка: молодая, популярная, здоровая, а не… Слушай, мне на самом деле чисто по-человечески жаль, что ты столкнулась с такой серьёзной проблемой. Просто я называю вещи своими именами.

Я едва сдерживаю желание расхохотаться. Ничего более фальшивого в жизни не слышала, но тем не менее, все равно чувствую зверскую, нечеловеческую боль. Ведь как бы там не было, а надежда умирает последней, да и такое безжалостное, циничное отношение просто поражает. Есть ли у этой скотины хоть что-то святое?

- Ты пойми, тебя будут мусолить все, кому ни лень и как им вздумается, когда пресса доберется до тебя, - продолжает он обрисовывать мне перспективы. - А она доберется! Его сейчас хотят все, хотят настолько, что даже Монтойя не стал ерепениться на правах чемпиона, а готов провести бой, как восстановится, потому что его команда прекрасно понимает, такого шанса закрепиться на мировой арене и заработать кучу бабла больше не будет. И это действительно так. Сейчас у Бо начинается прайм-тайм. И надо выжимать по максимуму, а не нянчиться с больной теткой. Конечно, уход за тобой и таскание по клиникам добавит очков его репутации, но этого инфоповода хватит максимум на неделю, а потом ваша борьба за твою жизнь начнет вызывать скуку, потому что никому не интересно наблюдать за звездой, которая заделалась сиделкой у постели умирающей.

Это цинично-снисходительное «умирающей» бьет наотмашь. Сволочь знает, как подобрать слова и надавить на больное, и в то же время вызвать какой-то протест и желание доказать обратное со словами «выкуси, мразь!», но я молча, слушаю дальше, ибо крыть пока, увы, нечем.

- Героем становятся на день-два, а быть звездой и поддерживать свою медийность нужно ежедневно. У Богдана сейчас есть все шансы стать самым узнаваемым спортсменом, если ты не станешь грузить его своей драмой. В конце концов, с твоим диагнозом зачем тебе молодой любовник?

Что? - лезут у меня глаза на лоб. Впрочем, чему я удивляюсь, он всегда видел во мне пантеру в поисках молодого мясца. Но боже, как же это мерзко слышать, будто он залез своими грязными, вонючими ручонками в наше сокровенное и опошлил, обгадил.

- Я не…. - пытаюсь в очередной раз зачем-то что-то сказать в пику, раздавленная под гнетом неутешительных фактов.

- Да, ты! - взрывается он вдруг. - Ты, как чертова гиря на его ноге. Ты мешаешь! Мешаешь настолько, что я выживу тебя любыми, слышишь, любыми способами. Так что советую…

- Засунь себе свой совет в свою жирную жопу! Я без тебя знаю, что мне делать и как, - холодно обрываю очередную попытку меня застращать. Я девяностые прошла, чтобы бояться какого-то борова, поверившего в себя. - Сама уйду, можешь не распыляться тут.

- Что ж, это уже разговор по делу, - одобрительно резюмирует этот урод после недолгой паузы и тут же добавляет. - Надеюсь, ты не собираешься вываливать на него свой диагноз?

- Не волнуйся, - цежу сквозь зубы. Быть солидарной с такой мерзостью, как это животное - невыносимо.

- Отлично. С тобой даже приятно иметь дело, - отзывается он явно довольный собой.

- Зато с тобой ни капельки.

- И я этим горжусь.

- Ну, раз больше нечем, - бросаю напоследок и, оборвав вызов, откидываюсь на кровать, смотрю на открывающийся с балкона вид на голливудские холмы, слушаю клекот птиц и стрекотание насекомых.

Мир пел весну, а я умирала… и вовсе не от болезни, а от своей запоздалой любви, от разбитых надежд, от разлома, зная, что не срастется оно никогда, не заживет. Так и буду с дырой внутри, которую ни залатать, ни заполнить, ни излечить временем, ибо его у меня попросту нет.

43. Богдан

- Сынок, ну как же так? - сокрушается бабуля слабым от отдышки голосом, возводя мою досаду вместе с разочарованием в абсолют.

Делаю затяжку и смотрю сквозь выедающий глаза, горький дым на беззаботно сверкающий Лас-Вегас, будто насмехающийся над моим грузиловом.

Из панорамного окна пентхауса башни Октавиан вид хоть и не слишком кричащий, без чрезмерного шума Стрипа, но город грехов на то и город грехов. Покой здесь только снится, куда не забурись: хоть в удаленную башню легендарного Cesare palace, хоть в дешманский хостел на окраине. Огни казино, баров и борделей все равно тут как тут: мерцают, переливаются, слепят, создавая атмосферу праздника и безрассудства. Надо признать, действует безотказно, башню рвет каждому приехавшему. Я - не исключение, разве что безумие у меня свое собственное, привезенное. И хотелось бы сказать, что без понятия, как докатился до такого пиздеца, но увы.

Однако, бабушке, только начавшей приходить в себя, вряд ли стоит знать, что ее внук - сказочный долбаеб, не справившийся с эмоциями и едва не просравший за секунду свою десятилетнюю карьеру. Поэтому нелепо вру про договорняк, прогрев перед боем и тому подобную ахинею, в которую бабуля, конечно же, ни на йоту не верит.

-Хорошо, я поняла, сынок, - резюмирует она с тяжелым вздохом, заставляя меня в очередной раз поморщиться от досады. Врать столь топорно мне ещё не доводилось, но и объяснять причины не было никакого желания.

К счастью, бабуля действительно, как всегда все понимает и следующим вопросом попадает прямиком в цель.

- Как там Лариса? Она с тобой?

Прикрыв глаза, вновь затягиваюсь до фильтра. Горло сводит спазмом и горечью.

- Нет, ей.… в общем, не ее это, - выдыхаю дым, подбирая удобоваримое объяснение, почему любимая женщина не приехала поддержать меня, но, видимо, голос выдает больше, чем бы мне хотелось.

Бабуля вновь тяжело вздыхает и пытается сгладить бодрым:

- Ну, и правильно, ей сейчас ни к чему волноваться лишний раз.

Хмыкаю, не скрывая иронии, зная, что причина отнюдь не в этом. Просто дроле ее комфорт важнее, и она в любом случае палец о палец не ударила бы, даже не будь беременна.

И вроде бы ничего нового - стабильный расклад, на который я сам подписался оптимистично-настроенным на взаимность дурачком, уверенный, что со временем добьюсь от дролечки полной капитуляции, дожму… Теперь даже смешно над собственной тупостью, ведь последнее время казалось, что у меня получается.

Дроля начала оттаивать, открываться, потихонечку доверять, все меньше держать оборону, и позволять нам обоим все больше и больше. Такими темпами, думалось мне, скоро созреет, чтобы признаться в своих чувствах, рассказать о нас Денису, а там и всем остальным.

Короче, губу я раскатал конкретно и с размахом. Свадьба, дети, вся феерически-сказочная фигня. Вот только из сказочного по итогу оказался лишь я сам, а из феерического - облом по всем фронтам. Обнаруженное досье, как на какого-то притулившегося аферюгу, в момент привело меня в чувство. Чувство полного ахуя.

Таким болваном я себя никогда ещё не ощущал. Смотрел на свои фотки пятилетней давности и не вдуплял, как вообще так? Я же, блядь, не блажной идиот или шизоид какой-то, чтобы себе другую реальность выдумать и видеть то, чего нет! Тем не менее, факты вещь упрямая, и как бы там Лариса не млела подо мной, какой бы искренней не казалась, а держать руку на пульсе ей это не мешало.

Не забывалась она в отличие от меня, не расслаблялась и не открывалась в полной мере. Разве что только в моих упоротых мечтах. И от этого дико стремно, будто лоханули по высшему разряду.

Само собой, в моменте меня накрыло лютой яростью. Хотелось, глядя в сучьи глазки-бэмби, рычать: «Что же ты за стерва такая двуличная?! Тебе реально нормально стонать подо мной, улыбаться мне, топить за доверие и честность, а потом рыться в моем грязном белье, как последней крысе? Чем ты тогда лучше презираемого тобой дяди Сэмми? Он-то, по крайней мере, не давит из себя искренность и признает, что беспринципная тварюга, а ты… Кто ты после этого?».