Поцелованный огнем

- Окей, признаю, - не видя смысла отнекиваться, как раньше. - Ты доволен?

- Более чем. Двадцать лет этого ждал и, знаешь, думаю, если бы ты признала это, когда она лоханула нас с квартирой, все могло быть…

- О, нет-нет, даже не пытайся, - торможу его, в который раз поражаясь этому таланту все переворачивать в свою сторону. - То, что моя мать - ебанутая сука, как ты говоришь, не исключает того, что ты - мудак и кобель.

- Да, но….

- Нет, никаких «но», Сережа.

- Окей, пусть так.

- Это все? - хочу побыстрее закончить этот унизительный в высшей степени разговор, ибо столько лет потратить, чтобы восстановить по крупицам свое достоинство и гордость, растоптанную этим человеком, чтобы дочь попросила его устроить мне проверку и взбучку, будто невменяемой и недееспособной… У меня нет слов.

- Да, но ты же понимаешь, что я не могу не проверить инфу по своим каналам? Всё-таки Красавин контактирует с моим сыном, а обвинения в доведении до самоубийства - не пустой звук, тем более, что женщина оставила ему наследство. Ее сын потом судился целый год, но так и не выиграл суды. Сама понимаешь, я не могу это проигнорировать, хотя люди Максимыча толковые и им можно доверять.

- И что ты хочешь от меня услышать? - спрашиваю помертвевшим голосом, слишком шокированная, чтобы сохранять лицо.

- Просто ставлю в известность, чтобы ты не думала, что я лезу в твою личную жизнь, когда пришлю отчет, хотя думаю, на днях тебя ждет посылка от Оли. Она собиралась отправить в надежде, что ты задумаешься.

- О, я задумалась, - отзываюсь с усмешкой и наскоро прощаюсь, в самом деле задумываясь, глядя на расплывающуюся перед глазами панораму города: а кого я вообще воспитала? И знаю ли я человека, от которого забеременела?

37. Лариса

Посылка от Оли приехала аккурат на следующий день. Богдан улетел в Вегас на пресс-конференцию перед боем, так что я могла собраться с мыслями и посвятить свободное время изучению его досье, хотя, видит бог, это вызывало у меня сильнейшее отторжение.

Как ни крути, неправильно за его спиной проворачивать нечто подобное, тем более, что спросить лично ничто не мешает, но дядя Сэми ведь не зря беспокоился. Я не могу выбивать Богдана из колеи перед боем, поэтому новость о беременности и прочие разговоры откладываются на неделю. Вот только, как эту неделю прожить и не сойти с ума от закономерно-всплывающих вопросов и любопытства?

Увы, ответ так и не найден.

Весь вечер я кошусь на проклятую папку, пока разбираю отчеты и таки не выдерживаю: покончив с работой, беру досье и иду с ним на задний двор.

Попросив Мари о пледе и кружке зеленого чая, располагаюсь в садовом кресле, открывая увесистый талмуд, слишком большой, на мой взгляд, для двадцати четырех лет.

До семнадцати все совпадает с рассказом Богдана. Пока читаю про бесконечное насилие в его семье, судебные тяжбы с бабушкой и дедушкой, Богдашкины побеги из дома, драки, хулиганство и приводы в полицию в груди клокочет ярость. Ненавижу его папашу-абьюзера!

В который раз задаюсь вопросом, зачем некоторые мужики заводят семьи, если совершенно не готовы ни к роли мужа, ни к роли отца?

Но в том, наверное, и беда, что они сами не знают, а потом портят жизнь и психику всем вокруг. Гребанные эгоисты!

Отложив папку, тяжело вздыхаю и делаю глоток уже изрядно остывшего чая, глядя на цветущие жакаранды соседа, покрытые миллионами фиолетово-голубых цветков.

Красота неописуемая, правда, пахнет - на любителя, но пчелам очень нравится, что, конечно, не может не тревожить по временам, а уж когда это фиолетово-голубое конфетти начинает опадать, и вовсе не позавидуешь ни соседскому садовнику, ни людям, паркующимся на аллеях с жакарандами. Машину потом не отмоешь от липких цветов.

Тем не менее, несмотря на жалобы горожан, администрация, к счастью, не лишает город красоты. И слава богу, ибо это самое настоящее волшебство, способное встать в ряд с цветением сакуры в Японии или нашим маральником в Алтайских горах. Себе на территорию я, конечно, такую головную боль садить не рискую, да и зачем, когда можно полюбоваться соседской?

Хмыкнув, делаю ещё один глоток чая и, поежившись, кутаюсь в плед. Весна в этом году хоть и очень теплая, а все же на холмах температура гораздо ниже, чем в других районах Лос-Анджелеса, плюс я - мерзлячка, что с моим весом, пожалуй, немудрено.

Надо перекусить - вспоминаю и очень вовремя: начинает звонить будильник-напоминалка, а после и Богдан.

- Привет, милый.

- Привет, детка. Ты помнишь, что у тебя перекус? - спрашивает он устало, отчего мне становится неловко, ибо моему мальчику будучи в таком состоянии и бешеном ритме, приходится беспокоится ещё и обо мне.

- Помню, уже иду на кухню, - заверив, откладываю папку с его подноготной, за которую неловкость возводится в бесконечную степень и спешу на кухню. - Ты как? Голос измотанный. Достали тебя там? Ты уже дома?

- Нет, жду джет, полечу сейчас в Москву, - отзывается он хрипло и с шумом втягивает воздух, отчего у меня внутри все сжимается.

- Что случилось? С Верой Варламовной что-то?

- Да там со всеми, - вырывается у Богдаши обессиленный смешок. - У матери опять фляга свистит, напала с топором на Лали и… в общем, бабушке стало плохо…

- О, Господи! - замерев перед холодильником, забываю даже, зачем открыла его.

- Ага. Пиздец, - смеётся мой мальчик вымучено, а я едва сдерживаю мат и желание сорваться к нему первым же рейсом. Стоит только представить его состояние с учетом давления последних дней перед боем и стопроцентную истерику дяди Сэми, как меня захлестывает злость на все его чертово окружение и на горе-мать в особенности.

Я понимаю, что она - больной человек и от нее мало, что зависит, но мне так жаль, что моему мальчику приходится нести на своих плечах такую ответственность.

- Хочешь, я поеду с тобой? Сейчас возьму билет и прилечу следом, - предлагаю на голых эмоциях.

- Нет, не беспокойся, я справлюсь, не впервой. Лучше позаботься о себе и… Да? Что? - отвлекается Богдан на чей-то голос, а после торопливо бросает. - Детка, мне пора. Поговорим, когда я вернусь, ладно? Береги себя, не заставляй меня переживать, окей?

- Ладно. Позвони, как долетишь.

- Хорошо, дролик, люблю тебя.

Он сбрасывает вызов и мое «и я тебя» тонет в тишине, в которой я сижу неизвестно сколько и сверлю одну точку на стене, парализованная беспокойством.

Как он там со всем справится, что вообще произошло и с каким настроем в этой связи вернется домой? До боя считанные дни…

Бедный мой! Ещё и дядя Сэми наверняка рвет и мечет, трепет и без того натянутые нервы.

- О, ты здесь, - включив основной свет, заставляя меня зажмуриться, замирает Денис на пороге и, не зная, то ли ему уйти, то ли остаться, поспешно отводит взгляд и подходит-таки к холодильнику.

Я смотрю, как сын торопливо накладывает себе на тарелку все, что приготовила Мари, будто хочет побыстрее уйти, и ни черта не понимаю. В последние дни Денис постоянно демонстрирует отстраненность, и это не может не напрягать.

- Что-то случилось? Ты на что-то обижен? - спрашиваю, впрочем не слишком рассчитывая на откровенность.

И да, ответ вполне ожидаемый.

- Все норм, - буркнув себе под нос, все так же не глядя в мою сторону, уходит Денис с полной тарелкой в свою комнату, и мне ничего не остается, как, смирившись с очередными заскоками сына, перекусить в одиночестве, загрузившись ещё больше.

Всё-таки дети-подростки - та ещё прелесть, никогда не знаешь, что тебя ждет.

- Да-а, зайка, тяжела наша доля: кругом одни проблемы и обиженки, - вздохнув, сетую, поглаживая живот. На нервах я слегка переела и теперь чувствовала небывалую тяжесть. На душе тоже погано, но помня о малыше, стараюсь не слишком накручивать.