Страница 222 из 227
Город встретил нас гулом, который был слышен за версту. Ярмарка. Она шумела, гремела музыкой, пахла дымом костров, жареным мясом и навозом. Тысячи огней — фонари, факелы, освещенные окна трактиров — сливались в одно дрожащее зарево, видное еще на подступах к городу.
Наш обоз — пыльный, с пятнами крови на бортах, с угрюмыми охранниками — врезался в праздничную толпу как ледокол. Люди расступались, провожая нас настороженными взглядами. Смех смолкал, уступая место шепоту. Мы выглядели чужими на этом празднике жизни. Мы привезли с собой запах войны.
Но я слишком устала, чтобы беспокоиться еще и об этом.
Нелидов заранее, еще месяц назад, списался с хозяином постоялого двора «Золотой якорь», и это оказалось нашим спасением. В городе яблоку негде было упасть, цены на постой взлетели до небес, но нас ждали.
Двор «Якоря» был вымощен булыжником, чистым, словно его мыли с мылом. Конюшни — просторные, крытые тесом. Сам дом — двухэтажный, с резными наличниками и цветами на окнах — обещал тот самый уют, о котором я мечтала две недели.
Когда я вошла в отведенную мне комнату, мне захотелось плакать от счастья.
Настоящая кровать. С периной, белоснежным бельем — и ни намека на клопов. Умывальник с фаянсовым кувшином. Лохань, которую тут же наполнили горячей водой расторопные служанки.
Я мылась долго, остервенело, смывая с себя дорожную пыль, запах костра и, казалось, саму память о и кровавом луге.
Ужин нам с Нелидовым подали в отдельный кабинет. Жаркое, расстегаи, чай. Ели молча, жадно — сил на разговоры не осталось.
— А где Кирилл Аркадьевич? — спросила я.
— Сказал, что у него дела. Просил передать свои извинения.
Я тихонько вздохнула, поняв, что не знаю — жалею ли, что его нет.
Кирилл вошел, когда мы допивали чай. Он успел переодеться в мундир, и снова выглядел не уставшим путником, а жестким служакой.
— Я должен идти, — сказал он без предисловий. — Пленные под замком, раненые устроены. Но моя работа только начинается.
— Неужели она не может подождать до утра?
— Кошкин здесь. Остановился в «Лангедойльской роскоши». Я иду в Ярмарочное правление требовать его ареста, пока не сбежал.
Я удивилась:
— В ярмарочное правление? Не к полицмейстеру?
— Здесь полиция власти не имеет, — пояснил он. — Ярмарка — государство в государстве. Арестовать купца первой гильдии в разгар торга — скандал дойдет до столицы. Местные власти побоятся трогать Кошкина без железных доказательств.
Он усмехнулся — зло и холодно.
— Но у меня они есть. Нападение на дворянский обоз, сын-главарь банды… Ярмарочный комитет не захочет, чтобы их обвинили в пособничестве разбою. Им проще сдать Кошкина мне, чем объясняться с губернатором.
Он помолчал. Добавил мягче.
— Я оставлю тебе двоих своих людей. На всякий случай. Остальные мне понадобятся.
— Спасибо.
— Не благодари. — Он поправил перевязь. — Это мой долг.
Он шагнул к двери, но остановился на пороге.
— Я могу не успеть попрощаться, Глаша. Дела могут увести меня далеко.
— Я понимаю.
— Береги себя.
Дверь за ним закрылась.
Свеча догорала, оплывая восковыми слезами. Я сидела у окна, глядя на ночной город, который и не думал спать. Внизу, на улице, все так же гремела музыка, кто-то пел, кто-то ругался, но этот шум долетал сюда приглушенным, далеким, как шум прибоя.
В дверь тихонько поскреблись.
— Войдите.
На пороге стоял посыльный в ливрее «Якоря».
— Вам пакет, барышня. Просили передать лично в руки.
Он протянул плотный конверт, запечатанный красным сургучом. Я узнала печать — лук и три перекрещенные стрелы, над ними пламя. Герб рода Стрельцовых.
Сердце екнуло.
Я дала посыльному пятак и, дождавшись, пока закроется дверь, сломала печать.
Почерк Кирилла — размашистый, твердый, с сильным нажимом. Буквы словно маршировали по бумаге — ровно и в ногу.
'Глафира Андреевна,
Спешу уведомить Вас, что дело, из-за которого вам пришлось уехать так далеко от дома, завершено. Господин К. задержан. Ярмарочный комитет, ознакомившись с представленными доказательствами, счел невозможным его дальнейшее пребывание на свободе. Ввиду тяжести обвинений — организация разбоя, покушение на жизнь дворян — принято решение этапировать его в губернский город под усиленной охраной немедленно.
Мой долг — сопровождать его и по прибытии представить дело так, чтобы ни одна, даже самая скользкая рыба не ушла из сети. Расследование будет долгим и, боюсь, затронет не одну губернию. Мне придется задержаться.
Оставляю в Вашем распоряжении двоих моих людей для усиления охраны. Сергей Семенович — человек надежный, но в чужом городе осторожность не повредит. Полагаюсь на Ваше благоразумие.
Я бы очень многое хотел сказать Вам, но бумаге нельзя доверять то, что должно быть произнесено шепотом, глядя в глаза. Поэтому я сберегу эти слова до встречи. Просто знайте: где бы я ни был, все мои мысли — там, где Вы.
Всецело Ваш Кирилл Стрельцов.'
Я опустила письмо на колени.
Кошкина арестовали.
Как там принято радоваться добрым вестям? Прыгать до потолка? Закатить пир? Поставить свечку за упокой человека, который столько времени отравлял мне жизнь?
Я не знала. Ни тени радости не шелохнулась в душе. Только навалилась на плечи бесконечная, свинцовая усталость.
И… вина. Потому что на миг мне стало действительно легче. В тот миг, когда я поняла — Кирилл уехал. Мне не нужно смотреть ему в глаза прямо сейчас. Не нужно объяснять, почему я отшатываюсь, когда он пытается коснуться меня. Не нужно рассказывать про топор и кровь на подушке.
Он вернется, как обещал. И тогда нам придется поговорить.
Но не сегодня.
Сегодня у меня есть только этот город, этот шум за окном и чистая постель. Завтра будет новый день. Завтра нужно отправить Нелидова в торговые ряды, договориться с приказчиками, проверить товар… Дел невпроворот.
А о том, как жить дальше с памятью убийцы и любовью к человеку, который олицетворяет закон…
Я задула свечу. Комната погрузилась в темноту, расцвеченную отблесками уличных огней.
Я подумаю об этом завтра.
Глава 23
Ярмарка бурлила.
Шум. Гвалт. Тысячи голосов сливались в непрерывный, вибрирующий гул, над которым то и дело взлетали гортанные выкрики зазывал: «Сбитень горячий, сбитень медовый!», «Ситцы, шелка, парча заморская!», «Калачи, калачи, с пылу с жару!».
Ряды тянулись, насколько хватало глаз. Москательный, суконный, железный, рыбный — каждому товару свое место, свой запах, свой закон. Между рядами перекатывалось людское море. Степенные купцы в долгополых синих кафтанах, юркие приказчики с книжками под мышкой, мужики в серых армяках, бабы в платках всех цветов радуги. Гости из южных пределов в полосатых халатах, важные тевтонцы в узких сюртуках, степняки в расшитых тюбетейках. Весь мир съехался сюда торговать, и весь мир галдел, торговался, спорил, клялся и обманывал.
Пахло рыбой, кожей, дегтем, пряностями. И почему-то — яблоками, хотя урожайный ряд остался далеко позади, за мостом.
— Глафира Андреевна, нам сюда. — Нелидов тронул меня за локоть.
Я моргнула, выныривая из оцепенения.
Надо было идти. Устраиваться. Договариваться о месте.