Страница 220 из 227
Вдруг усач вскинул руку. Колонна встала как вкопанная.
Сердце ухнуло в пятки. Я потянулась к пистолету, который Кирилл заставил меня взять.
В кустах справа что-то хрустнуло. Треск веток прозвучал как выстрел.
Охранники вскинули ружья.
Из чащи, ломая кустарник, вывалился… лось. Огромный, с раскидистыми рогами. Он замер на обочине, дико вращая глазами, фыркнул и в один прыжок перемахнул через дорогу, исчезая в лесу с другой стороны.
По рядам прошел смешок — нервный, облегченный. Кто-то выругался.
— Пронесло, — выдохнул Нелидов, вытирая испарину со лба.
Лес выпустил нас только к вечеру. Когда деревья расступились, открывая широкий, залитый закатным солнцем луг, мне захотелось петь. Просто оттого, что я вижу небо.
Дни потянулись, сливаясь в одну бесконечную ленту.
Вторая губерния встретила нас другими дорогами — еще более разбитыми, хоть это и казалось невозможным. Мужики на станциях говорили иначе, растягивая гласные, и вместо щей предлагали густую, наваристую уху.
Мы втянулись. Тело привыкло к тряске, кожа — к пыли и ветру. Я научилась спать урывками, есть на ходу и отличать по звуку колес, какая телега едет.
Но напряжение никуда не делось. Оно просто ушло вглубь, свернулось там холодной змеей.
Однажды вечером, когда мы остановились на ночлег у реки, я спросила Кирилла:
— Почему они не нападают? Черный лес был идеальным местом.
Он сидел у костра, подбрасывая ветки в огонь. Отблески пламени плясали на его лице, делая его жестче, старше.
— Потому что Кошкин не дурак. Он знает, кто едет в охране.
— Я не думаю, что он отступит.
— Он не отступит. Он нападет. Перед самой ярмаркой. — Стрельцов поднял на меня глаза. — Когда останется один-два перегона. Когда мы устанем. Когда расслабимся, решив, что обошлось.
— Ты бы сделал так?
— Я бы сделал так.
Он поднялся, отряхнул колени. Коснулся моего плеча — мимолетно, едва ощутимо, но от этого прикосновения по телу пробежала теплая волна.
— Спи. Завтра будет длинный день.
Глава 22
Напали, когда до ярмарки оставалось полдня пути.
Лес кончился, выпустив нас на простор. Тракт бежал через широкий луг, уже тронутый желтизной ранней осени. Бабье лето вернуло тепло, воздух звенел от зноя и стрекота кузнечиков, пахло нагретой пылью и сухой травой. Вдоль дороги выстроились пузатые стога — крестьяне уже убрали второй укос.
Здесь, на открытом месте, дышалось легче. Охрана, до этого сжатая в пружину, чуть расслабилась — перекликались, поправляли амуницию.
Нелидов рядом со мной прикрыл глаза, подставив лицо солнцу.
— Кажется, обошлось, — пробормотал он. — Дальше луга и деревни до самого Торжища, негде засаду устроить.
Враг, если он был, не мог спрятаться в этой пустоте. Так нам казалось.
Ровно до тех пор, когда земля под ногами лошадей взорвалась.
Дерн, маскировавший ямы у самой дороги, взлетел в воздух. Стога распались, выпуская наружу людей. Много. Я не успела сосчитать: все смешалось.
Охрана среагировала мгновенно. Загремели выстрелы, зазвенела сталь. Кто-то дико закричал, и меня едва не стошнило от запаха горелого мяса. Однако обоз был слишком длинным, охрана — растянутой вдоль дороги. Нападающие ударили сразу по всей длине, разбивая строй на отдельные очаги схватки. Возчики, как им и было велено, попрыгали с облучков и полезли под телеги — их дело груз, а не драка.
Даже если бы мне вдруг захотелось погеройствовать, я бы все равно не поняла, что делать. Какая-то свалка вокруг: перекошенные лица, блеск металла, храп испуганных лошадей, запах крови и гари и крики, крики. Я бы зажмурилась, закрыла уши — но тело будто застыло, отказываясь подчиняться.
— Глаша, под тарантас! — услышала я.
Сдвинуться не получилось.
Нелидов дернул меня за плечо, придавливая к полу.
— Вниз! — выдохнул он, пытаясь заслонить меня собой и затолкать на дно тарантаса.
Поздно.
— Вот девка! — заорал кто-то совсем рядом. — Хватай ее!
Один из нападавших — огромный, в расстегнутом армяке — уже лез на борт. Мой взгляд будто приклеился к волосатым пальцам, сомкнувшимся на рукояти топора.
Нелидов вскинул пистолет.
Щелчок.
Осечка.
Детина глумливо осклабился. Небрежно, как у ребенка, вырвал из руки Сергея Семеновича бесполезное оружие.
— Тихо, барин. Не балуй.
Он отшвырнул пистолет за спину и сразу же забыл о Нелидове. Потянулся ко мне, растопырив пятерню, чтобы схватить за плечо, выдернуть из тарантаса, как морковку из грядки. Топор в другой руке опустился, но заметно было: дернись Нелидов — и получит топором промеж глаз.
Наконец-то получилось очнуться. С моих ладоней слетел огонь. Детина с воплем шарахнулся, но на его место уже лезли другие.
— Глаша!
Крик Кирилла резанул по ушам. Я дернулась, увидела краем глаза, как он рубанул кого-то с седла, пытаясь прорваться к нам. Орлик встал на дыбы, но чьи-то руки уже вцепились в поводья, в стремена, стаскивая всадника на землю. Он отвлекся. Из-за меня.
Нелидов замер. Лицо серое, как небеленое полотно, взгляд стеклянный. Магия зазвенела вокруг него.
Молния. Его стихия — молния.
И сама не зная зачем, я потянулась к этой невидимой энергии вокруг него, будто могла поддержать. Подтолкнуть.
— Бей! — вскрикнула я, толкая в него свою силу, свой страх, свою ярость. — Бей!
С пальцев Нелидова сорвалась ослепительно-белая плеть.
Ветвистая, трескучая, она ударила детину в грудь, отшвырнула его, как куклу, перескочила на того, кто лез следом, и дальше.
Трое рухнули разом. Запахло озоном и паленой шерстью.
Детина выронил топор. Тяжелое лезвие звякнуло о борт и упало на дно тарантаса, прямо у моих ног.
Я моргнула, чтобы прогнать черные ветвистые молнии, которые все еще плясали перед глазами.
Топор. Кровь на лезвии. Прилипший к ней седой волос.
Мир качнулся и поплыл.
— Заткнись! За Харитоныча ты выйдешь. Он хозяин справный. — Голос тетки становится вкрадчивым, приторным, будто переслащенная микстура. — Будешь за ним как сыр в масле кататься, на пуху спать, с золота есть. Ты-то, почитай, хорошей жизни и не видела.
Видела. Когда батюшка рассказывал про пчел. Когда Павлуша приезжал домой. Когда перед сном гувернантка приводила меня в гостиную, чтобы я поцеловала матушке руку и пожелала доброй ночи.
— Вот и хорошо, вот и умница. — Тетка принимает мое молчание за согласие. — Ступай спать. Захар Харитонович обещал муара на платье прислать. Будешь в церкви красавицей.
Я кланяюсь: слов нет. Они будто исчезли у меня из памяти, все до единого. Пустота. Я тихо закрываю дверь за спиной. В глазах темно. Косынка на плечах душит, я дергаю узел — не поддается. Выбегаю во двор.
Замуж. Снова. Супружеский долг с Эрастом — боль, стыд, непонимание — вспыхивает в памяти. Но Эраста я любила. А этот… Старый. Вонючий. Бородатый. Я словно физически ощущаю, как тяжелое жирное тело вдавливает меня в перину. Тошнота подкатывает к горлу. Взгляд замирает на рукояти топора, воткнутого в колоду для рубки дров.
Темнота.
Обух топора. Застывший взгляд тетки, кажется, в нем все еще удивление. Раскрытый рот. Красные брызги на подушке. На моих руках. На манжете платья.