Страница 209 из 227
Потом стало тихо.
Гришин тяжело поднялся. По его щеке текла кровь — темная полоса от виска до подбородка.
— Осколком, — сказал он, заметив мой взгляд. — Царапина.
Герасим успокаивал лошадей, гладил по мордам, что-то беззвучно шептал. Мужики Северских озирались, сжимая колья.
Чиркнуло кресало, вспыхнул фонарь в руках Гришина, освещая придорожные кусты.
Полкан подошел к неподвижному телу. Обнюхал. Перешел к другому. Поднял морду и посмотрел на меня.
— Покойники тут, — хрипло сказал один из мужиков. — Барышня, не глядите, зрелище не для…
Я уже глядела. Один — с окровавленной дырой в груди. Второй…
Он лежал на спине. Лицо, распухшее до неузнаваемости. Руки, вздувшиеся как подушки.
И вдруг — будто кто-то дернул занавес.
Гроб. Свечи. Запах ладана и чего-то сладковатого, страшного. Батюшка лежит такой неподвижный, такой чужой в бальном фраке. Почему у него восковое лицо? Это не батюшка. Это кукла из музея восковых фигур в Данелаге. О нем писали в газетах. Это не может быть батюшка.
— Ты! — Голос маменьки, срывающийся на визг. — Ты его сгубила! Своей дуростью! Будь ты проклята!
Удар. Щека горит. Я падаю на колени, а она все кричит, кричит…
— Барышня! Глафира Андреевна!
Чьи-то руки подхватили меня. Небо качнулось и погасло.
Темнота отступала медленно, будто нехотя. Сначала — голоса. Потом — запах. Кровь. Пот. Лошадиная шерсть. И над всем этим — тревожное гудение пчел.
Пчелы.
Я рывком села. Голова закружилась, но меня тут же поддержали.
— Барышня, вам бы полежать… — начал один из мужиков.
— Пчелы, — выдавила я. — Где?
— Летают, — мрачно сказал Гришин. Половина его лица была в крови — темной, блестящей в свете фонаря. — Мы близко не подходим. Жить-то хочется.
Я заставила себя встать. Ноги не слушались. Перед глазами все еще плыло — то ночная дорога, то гроб, то лицо матери, искаженное ненавистью.
Нет. Не сейчас.
В десятке метров от нас над телегой черным облаком кружили пчелы. Злые, растревоженные. Сорванная затоптанная холстина валялась на земле — и было понятно, почему к ней никто не подошел. Сейчас пчелы готовы напасть на все, что попадется под… задницу. В смысле, жало.
Я шагнула к ним. Раз. Другой.
— Барышня, вы что! — охнул кто-то за спиной.
Феромоны. Я — своя. Я — спокойна. Вы в безопасности.
Легко сказать. Руки дрожали. Сердце колотилось так, что казалось — пчелы услышат. Пахло кровью: Гришин стоял слишком близко.
Я прикрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.
Я — своя. Я здесь. Я — спокойна. Возвращайтесь. Все хорошо.
Гудение изменилось. Стало ниже, ровнее. Я открыла глаза.
Пчелы опускались. Одна за другой — на улей, на мои руки, на плечи. Не жалили. Просто садились, складывали крылья, успокаиваясь. А потом слетали и ползли к летку.
Я замерла, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Благословение? Магия? Не знаю, как это назвать. Но я чувствовала их — тысячи крошечных жизней, связанных со мной невидимыми нитями. И среди них — одну, особенную. Крупнее, спокойнее, увереннее.
Матка. Цела. На месте.
Я выдохнула с облегчением. Подождала, пока пчелы вернутся в свой дом. Накрыла улей холстиной. Руки двигались будто сами по себе. Разум… пытался переварить случившееся. Получалось так себе.
— Ну и дела, — пробормотал один из мужиков и осенил себя священным знамением.
Я повернулась к Гришину.
— Дайте посмотрю.
— Царапина, барышня, говорю же…
— Дайте. Посмотрю.
Он вздохнул, но подчинился.
Лунного света и фонаря не хватало, чтобы понять, что там под слоем крови.
— Промыть надо, — сказала я. — И перевязать. Есть чем?
Герасим молча протянул флягу и чистую тряпицу. Гришин вздрогнул, когда вода попала в рану, однако остался стоять смирно. Наконец стало можно разглядеть рассечение от скулы к виску.
— Завтра сходи в церковь, свечку поставь, — сказала я приставу. — На вершок бы левее — и в глаз, а там поминай как звали.
— Непременно, барышня.
Зашить бы надо, но зашивать раны я не умела. Нужно будет с утра послать за Иваном Михайловичем.
— Спирт есть у кого-нибудь? — спросила я. — Водка? Обеззаразить надо, иначе загноится.
Гришин хмыкнул.
— Да я мочой, как на войне дела… — Он осекся, покосился на меня и побагровел. — Простите, барышня. Есть фляжка с водкой.
Он повернулся к телеге, чтобы достать мешок, который бросил туда перед отъездом. Полкан вскочил на борт и, прежде чем кто-то успел опомниться, размашисто лизнул рану.
— Тьфу, пошел! — Гришин отпихнул пса. — Сдурел, животина?
Полкан отступил, сел и уставился на пристава. В лунном свете его глаза блеснули золотом.
— Вот теперь точно надо обработать, — сказала я, гадая про себя, что это нашло на пса.
А что на него нашло у постели Марьи Алексеевны, когда она лежала со сломанными ребрами? Похоже, Полкан знает, что делает.
Гришин зашипел сквозь зубы, когда раны коснулся спирт.
— Можешь ругаться, я сделаю вид, будто не слышу, — хмыкнула я.
Хорошо, руки не трясутся.
— Не подобает, — в тон мне усмехнулся пристав.
— Бинты у тебя есть?
Он кивнул, вытащил из сумки скатанное льняное полотно. Запасливый. Впрочем, если он воевал — неудивительно.
Повязка получилась не слишком красивой, но выглядела надежной.
— Вот и все, — сказала я наконец.
— Барышня, — окликнул меня один из мужиков Северских. — А с этим чего делать?
Он кивнул на неподвижное тело у обочины. Я отвела взгляд.
— Гришин? Ты по таким делам специалист.
Пристав покосился на покойника, потом на небо.
— Ночь на дворе. До княгини доберемся — дам знать сотскому в ближайшей деревне, пусть караулит. А там уж я вернусь, все как положено опишу, запротоколирую, распоряжусь и пошлю исправнику.
Я кивнула. И тут до меня дошло.
Моя земля. Все, что происходит на ней — мое дело. Только этих в дом я точно не потащу — пусть в сарае лежат, пока не закопают.
— Твою мать, — пробормотала я себе под нос. — Еще двое похорон за мой счет.
Герасим, услышав, беззвучно ухмыльнулся.
Глава 18
До усадьбы Елизаветы Дмитриевны добрались без новых приключений. Старая княгиня, несмотря на ночь, встретила нас у края поля. Похоже, ей было любопытно, хотя, конечно, она старалась этого не показать.
Когда я начала извиняться, что мы не даем ей отдыхать по ночам, потому что приходится подстраиваться под пчел, княгиня лишь улыбнулась.
— Глафира Андреевна, я сейчас в том возрасте, когда не спать ночью из-за чего-то интересного куда приятней, чем из-за болей или тревог. Вам не за что оправдываться.
Ульи мы выставили по центру клеверного поля — там, где по моей просьбе сделали навес, чтобы семьи не страдали от жары. Пчелы вели себя спокойно — видимо, мое благословение еще действовало. Я убрала из ульев все лишнее, проверила, все ли в порядке, и кивнула Гришину: можно ехать.
Обратная дорога слилась в одно мутное пятно. Кажется, я задремала, привалившись к борту телеги. Кажется, Герасим накрыл меня своим армяком. Не помню.
Очнулась я, когда телега остановилась у ворот.