Страница 206 из 227
— Стрельцов — честн…
— Честный, — перебила она меня. — А еще он человек государев. Ты ему принесешь эти деньги. Что он должен будет сделать?
— Приобщить к…
— Именно. Приобщить как улику. Доказательство преступления. И будут они лежать, ждать суда… если до него дойдет. Может и не дойти, Савелий — мертв, судить некого.
Некого? А того, кто единственный теперь возит чай через наш уезд?
С другой стороны — то, что после серии нападений только один купец остался возить чай через наш уезд, — еще не доказательство. Везунчик. Так бывает.
В том-то и беда. Идеальное преступление — не то, которое ловко спрятано. А то, которое и преступлением-то не выглядит. Обозы грабили? Грабили. Но при чем тут почтенный купец, который сам страдал от разбойников? Конкуренты разорились и ушли с рынка? Ну так время тяжелое, дороги опасные, не каждый выдержит. А что он единственный выдержал — так на то и деловая хватка.
Ограбления — это грубо. Это оставляет следы, привлекает внимание исправника. А вот результат ограблений — монополия на рынке — выглядит совершенно невинно.
Однако все это — даже не косвенные доказательства. Цепочка совпадений, которую любой мало-мальски беспристрастный — или, наоборот, достаточно пристрастный — судья разорвет в клочья.
— За Савелием наверняка кто-то стоял. Позубастей и покрупнее. Если найдется возможность это доказать… — продолжила я не слишком уверенно.
— Наверняка кто-то стоял, — кивнула Марья Алексеевна. Выпрямившись, отошла к окну. — И как думаешь, есть у этого кого-то деньги, чтобы затягивать суды? — спросила она, глядя в темноту сада. — Как с твоим вводным листом — то одна бумажка потеряется, то другая. Год, пять, десять…
Я не выдержала, ругнулась.
— Ай-ай, Глашенька. — Она обернулась, и я заметила, как дрогнули уголки ее губ. — Крепкое словцо, конечно, душу облегчает, сама грешна. Да все же лучше им язык не марать. — Она вернулась к столу, побарабанила пальцами по стопке ассигнаций. — Хорошо. Граф наш — упрямец, каких поискать. Положим, доведет он дело до суда. И даже отправит на каторгу того… за Савелием стоящего. Думаешь, эти деньги семьям пострадавших отдадут?
Я медленно помотала головой.
— Правильно думаешь, — кивнула она. — Ладно если в казну уйдут, есть вероятность, что какому-нибудь благому делу послужат. Однако скорее всего прилипнут к карману какого-нибудь судейского чиновника.
Я вспомнила, как она рассказывала мне о жаловании мелких чиновников, на которое невозможно жить, только выживать. Ждать от людей честности в такой ситуации может только младенец. Нелидов, поняв, что к чему, уволился со службы и попросился ко мне, поступившись репутацией. Но много ли таких, как он?
— И все равно это неправильно. — Что-то внутри меня противилось самому очевидному решению.
— Глашенька, может, оно и неправильно. — Она опустилась на стул, и тот скрипнул под ее весом. — Только исправника перед таким выбором ставить тоже неправильно.
— Каким выбором? — не поняла я.
— Каким? — переспросила она. Помолчала, разглаживая складки на юбке, как будто сейчас не было ничего важнее этого. — Вот представь, нравится тебе барышня. Очень нравится.
Я залилась краской. Хорошо, что в свечном полумраке этого не заметно.
— Ты знаешь, как она бьется, чтобы вытащить хозяйство из долгов, которые от родителей остались. Как каждую змейку считает, как сама воду таскает, своими ручками. — Она подняла глаза на меня. — И вот эта барышня кладет тебе на стол целое состояние и говорит: забирай, это улика, так правильно.
Она помолчала, давая мне ответить. Треснула свеча. С улицы донесся смех парней.
— Я заберу, — выдавила я. — Потому что так правильно.
— О да, — кивнула она. — И каково тебе?
— Погано, — призналась я.
Полкан тихонько заскулил. Подошел и ткнулся носом в мою ладонь. Марья Алексеевна посмотрела на него. На меня.
— Умный у тебя пес, Глаша. Такой умный, что порой боязно делается. Не просто так он тогда под моей кроватью прятался. И, получается, зря?
Я смотрела на Полкана. Полкан смотрел мне в глаза. Внимательно. Молча.
— В охрану обоза откуда деньги возьмешь? — спросила генеральша. — Товарищество — на то и товарищество, что каждый свою долю вносит.
Крыть было нечем. Я опустила взгляд на разложенные ассигнации. Три тысячи. Заработаю ли я столько за остаток лета?
— Послушай старуху. — Она подалась ко мне. — Возьми. На охрану. Может быть, эти деньги как раз и помогут ваше дело защитить от зверя лютого с когтями серебряными. — Она усмехнулась, и я вслед за ней, вспомнив письмо Медведева.
— На такие деньги можно…
— Часть здесь в любом случае твоя. Савелий три года тебя обкрадывал. А остальное — вернешься и пожертвуешь. Не в бездонную казну, а туда, где они на доброе дело пойдут. Вон отцу Василию. Дворянской опеке — князюшка наш непрост, но честен. У него не разворуют. Или жене его на больницу, что она для крестьян затеяла.
— Жизни это не вернет и кровь не отмоет.
— Однако добру послужит. А не ворам в мундирах.
Полкан положил морду мне на колени и совершенно по-человечески вздохнул. Теплое его дыхание согрело сквозь юбку.
— Философ ты мохнатый. — Я потрепала его по голове. Прикосновение к шерсти успокаивало.
— Тетрадь отдай, — сказала генеральша. — Там для Стрельцова самое интересное — даты да суммы, за что плачено. А золото… Золото не меченое, на ассигнациях только суммы написаны, а не чьей они кровью политы. Но на них ты сможешь нанять людей, которые новую кровь пролить не дадут. Подумай об этом. Ты не воруешь, Глаша. Ты защищаешься.
Я стиснула зубы, зажмурилась. Неровно выдохнула, решаясь.
Сложила ассигнации в кошелек, завязала тугой узел на кисете с золотом.
— Уберу в кабинет под замок, — сказала я.
Марья Алексеевна, кряхтя, встала.
— Вот и славно. И ложись спать, Глашенька. Утро вечера мудренее.
Дни полетели один за другим в той блаженной суете, когда едва добираешься до постели, но совершенно некогда размышлять о всяких пакостях.
С отъездом Матрены и Акульки в Белозерское усадьба лишилась двух проверенных пар рабочих рук. Староста Еремей не подвел — прислал двух девок, Палашку и Маланью, рослых и крепких, однако их нужно было приучать к заведенным в моем доме порядкам. Стеша официально стала моей помощницей, хоть и сохраняла обязанности горничной.
Новенькие таращились на ее перешитое «господское» платье, на мягкие кожаные поршни вместо лаптей и, кажется, завидовали. А она нещадно их «строила», хотя, надо отдать девочке должное, не зарывалась.
— Опять руки не помыли! — ворчала она, и я едва сдерживала улыбку, узнавая собственные интонации. — С мылом, тебе говорят, даром, что ли, барыня на вас, бестолковых, мыла не жалеет!
Круговорот санитарии в природе, честное слово.
С Федькой у ней, кажется, и правда «ладилось» — несколько раз я замечала в саду парочку на скамейке. Парень сидел на коленях у девчонки, а она по-хозяйски обнимала его. Судя по тому, что другие парни и Герасим ничего не говорили, так оно и должно было быть, однако мне зрелище казалось странноватым, хоть и милым.
Но идиллия идиллией, а кому расхлебывать последствия, если что?
Наутро, обсудив с Нелидовым все дела на день, я спросила его:
— Вы ведь знаете, что Федька со Стешей… гуляют?