Страница 160 из 227
Я заговорила не сразу. С одной стороны, Стрельцов отвечает за кузину. С другой — что он сделает? Прочтет очередную зубодробительную нотацию? Снова увезет девушку куда подальше? Надолго ли это поможет? Похоже, тот Лешенька настойчив.
Что он за человек? Искренне влюбленный или действительно охотник за приданым?
— Не скажу Киру. Обещаю.
Она вытащила из-за корсажа сложенный лист бумаги.
— Вот. Прочитай.
— Ты уверена? — переспросила я, не торопясь разворачивать бумагу.
— Нет! — Она сцепила ладони перед грудью, так что побелели пальцы. Оглянулась на дверь и понизила голос. — Глаша, я уже ни в чем не уверена. Мне страшно. Он пишет такие красивые, такие правильные слова, а я слышу голос твоего… Заборовского.
— Он не мой, он свой собственный, — проворчала я.
— Глашенька, прости. Я совсем запуталась. Он ведь меня любит, правда любит. А я читаю и думаю — если бы это письмо писал мой граф де Валькур, оно было бы совсем не таким. Но ведь жизнь — не роман, верно?
— Если он писал по письмовнику, то слова могут быть одинаковыми и ничего не говорить о человеке, — медленно произнесла я.
— Но разве, когда любишь, будешь писать по письмовнику? Когда любишь, перо само летит. Или я просто дурочка, которая ничего не понимает? Глашенька, прочти!
Я вздохнула и развернула письмо.
'Мой ангел, моя несравненная Варенька. Сколько времени прошло с того черного дня, когда безжалостная судьба в лице ваших родителей разлучила нас, а я по-прежнему не могу поверить в жестокую реальность. Я брожу по аллеям парка, где мы некогда гуляли, и каждый шелест листа напоминает мне о вас, моя единственная радость, и грудь мою терзает невыносимая тоска.
Ах, душа моя, сердце мое, неужели ваши почтенные родители, прожив жизнь и изведав, казалось бы, все ее горести и радости, совершенно позабыли, что значит — любить? Что значит — найти ту единственную душу во всем мире, которая понимает тебя с полувзгляда, с единого биения сердца?'
Кажется, где-то я это уже слышала. Вопрос в том, кто за кем повторял. Я была уверена, что ответ известен, но какой-то частью сознания хотелось надеяться, что я ошиблась. Все мы, включая родителей Вареньки, ошиблись.
Хотелось верить, что где-то она бывает — настоящая любовь.
Глупо.
'Мне кажется порой, что никто в этом огромном, холодном мире не способен понять вашу тонкую, трепетную душу так, как понимаю ее я. Никто не видит той глубины, той чистоты и того света, что скрыты от посторонних глаз. Для всех вы лишь юная графиня, блистательная невеста, а я — я вижу вас, мою Вареньку, мой свет, мою единственную истину. Я готов отдать все в мире — и ту малость, что имею, и саму жизнь — лишь за возможность снова увидеть вашу улыбку.
Я примчался в эту дыру, чтобы хотя бы издалека, хоть одним глазком увидеть вас, но снова надежды мои разбились о безжалостность ваших родственников.
Молю вас, мой ангел, не позволяйте им загасить тот священный огонь, что горит в вашей душе. Не верьте их доводам рассудка, ибо сердце имеет свои резоны, коих рассудок не ведает. Верьте только ему, вашему сердцу, ибо оно никогда не обманет. Храните себя для того, кто живет лишь мыслями о вас.
Навеки преданный вам,
ваш А.'.
Классика. До чего же горько — как будто не юной барышне, а мне самой навешали на уши лапшу.
Я вернула листок. Варенька с надеждой заглянула мне в лицо.
— Глаша! Что ты молчишь?
Я отбросила первую фразу, которая просилась на язык, и начала издалека:
— Варенька, а какой он? Расскажи.
— В смысле? — растерялась она.
— Ты его любишь, значит, знаешь, верно? Какой он?
— Ну… — Она замялась. — Я только увидела его и сразу поняла — он единственный! Эта улыбка! От нее сердце замирает и хочется самой улыбаться, как дурочке.
— Ты говоришь о себе, — мягко произнесла я. — Расскажи о нем.
— Он самый красивый! Умный, добрый… Глаша, что за странные вопросы ты задаешь?
— Хочу получше понять человека, который пишет такие письма. Говоришь, умный?
— Он правда столько всего знает! Наверное, даже больше, чем ты.
Я не выдержала, улыбнулась. На самом деле я никогда не была ходячей энциклопедией.
— Добрый, ты сказала. В чем это проявляется? Он подает нищим? Заботится о своих крестьянах?
— Он так на меня смотрит!
Что ж, пожалуй, я была согласна с родителями Вареньки. В ее случае «с глаз долой — из сердца вон» было лучшим лекарством. Но то, что девочка-подросток придумала себе идеал и влюбилась в собственную мечту, а не в реального парня — полбеды. В конце концов, по первости все мы не замечаем недостатков и видим лишь достоинства, а если не видим — то можно и придумать. Это проходит. Хуже другое.
— Если он добрый, значит, беспокоится о тебе? — продолжала расспрашивать я.
Она кивнула.
— И спрашивает, как у тебя дела? Здорова ли ты?
Графиня растерянно моргнула. Развернула письмо, хотя я была уверена — она успела выучить его наизусть.
— Ну… Он пишет, что страдает.
— Он, — я выделила голосом это слово, — страдает и много пишет об этом. А ты?
— Я тоже! — воскликнула она. На мой вкус, чересчур громко, будто старалась убедить прежде всего себя.
— Он спросил об этом?
— Но он и так знает!
Хорошо, зайдем с другой стороны.
— Он спросил, как ты коротаешь время в этой дыре? Что читаешь? О чем грустишь и чему радуешься? О чем думаешь, кроме него?
На ее глаза навернулись слезы.
— Глаша, ты… Ты прямо как Кир!
— Если бы Кир писал тебе, он спросил бы, что у тебя на душе? — безжалостно продолжала я. — Если бы ему потребовалось рассказать, какая чудесная девушка его кузина, он бы нашел черты, отличающие тебя от других?
А не ограничился банальностями, подходящими к любой девушке. Но если я скажу об этом в лоб — результат будет обратным.
— Но вот же, он пишет: «Никто не видит той чистоты и того света…».
— Как ты думаешь, это единственное, что отличает тебя от других барышень твоего круга? Почему-то мне кажется, что если бы Кир… твой кузен хотел сказать тебе, что любит и ценит тебя, он бы нашел другие слова. О твоем живом уме и твоей любознательности, например. О том, как ты очаровательна в своей непосредственности. О том, как ты не гнушаешься учить грамоте немого дворника и крестьянских детей. О…
Она всхлипнула, скомкала письмо и, швырнув его мне под ноги, вылетела из комнаты.
Я вздохнула — в который раз за это утро. Подобрала мятый листок. Будь моя воля, я бы сожгла его — но это письмо было адресовано не мне, и я сунула его в ящик туалетного столика. Отдам, когда она попросит вернуть.
— Графинюшка, что с тобой? — послышалось из гостиной.
— Это все Глаша! Она такая гадкая! Такая проклятуще гадкая! — Через дверь донеслись бурные рыдания.
И все же — до чего жаль.
Я не стала слушать, что скажет генеральша. Люди с челобитной ждут — и, кажется, утро у меня будет недобрым.
Когда я, уже одетая, вошла в гостиную, Нелидов поднялся мне навстречу. Из дальней части дома слышались рыдания Вареньки и неразборчивое воркование генеральши. Я не пошла к ним. Когда розовые очки бьются стеклами внутрь, хочется винить того, кто принес дурные вести, и сейчас мое присутствие сделает только хуже. Марья Алексеевна мудра, она найдет нужные слова. И, конечно, незачем что-то объяснять Нелидову. Он, впрочем, тоже сделал вид, будто ничего не происходит.