Veni, vidi, vici

— Старое тут везде что-то. Мы на старом сидим, спим и картошку сажаем.

— Ты картошку. А я виноград.

— Это не делает тебя поэтом.

Женщина за стойкой поставила перед Лидией кофе и кусок хлеба на блюдце.

— Ещё что-нибудь?

— Пока нет.

— Если захотите бутылку, скажите заранее. Через полчаса я начну закрываться.

Лидия кивнула. Мужчины за окном продолжали спорить, теперь уже медленнее, потому что один из них полез за картой полей, сложенной вчетверо и засаленной по краям. Он развернул её прямо на столе, прижал ладонью.

— Вот здесь сухо. Здесь тоже. А вот здесь после ливня всё равно мокрит. Ненормально это.

— Нормально, — сказал старик. — Вода ходит как хочет. Только память у неё длиннее вашей.

— Опять ты со своей памятью.

— Потому что вы не слушаете.

Лидия положила хлеб на блюдце, достала из сумки маленький блокнот и карандаш. Не демонстративно, ниже края стола. Записала: Trou Noir. Старая дорога. Камни за оврагом. Вода держится после сухого года. Потом замерла, когда старик назвал ещё одно место:

— Le Pré Creux. Там раньше телеги вязли, а теперь будто сухо. Это обманка. Под ногами всё уходит.

Широколицый мужчина заметил, что она пишет. Прищурился, откинулся на спинку стула и заговорил уже не спорящим тоном, а настороженно:

— Из лагеря?

Лидия подняла голову.

— Да.

— Опять будете у нас ямы рыть?

— Не я.

— У них там всё время кто-то не я.

Женщина за стойкой сердито стукнула чашкой.

— Оставь девушку в покое, Марсель. Она кофе пьёт.

— Я и не трогаю. Я спрашиваю. В прошлом году один такой тоже спрашивал, а потом трактор нам перегородил подъезд.

Старик повернулся к Лидии и посмотрел прямо — без вражды, но очень цепко.

— Вы про воду слушаете?

— Слушаю.

— А зачем?

— Интересно.

— Всем интересно, пока потом не выясняется, что у людей поле резать надо.

В его голосе не было крика. Только усталость человека, который слишком давно наблюдает, как на знакомую землю строят чужие планы. Лидия не стала ни оправдываться, ни спорить. Сделала глоток кофе, поставила чашку обратно и ровно сказала:

— Я не решаю, где копать.

Старик кивнул.

— Это видно.

— Что видно? — спросил Марсель.

— Что она слушает, а не лезет.

Он снова повернулся к карте. Разговор постепенно ушёл обратно к урожаю, насосам и соседу, который не почистил канаву. Но названия мест уже прозвучали. Лидия записала ещё два, стараясь не шуршать страницей.

Когда она подошла к стойке расплатиться, женщина с седыми волосами завернула ей буханку в коричневую бумагу и, не поднимая глаз, сказала:

— Старики здесь любят делать вид, будто знают землю лучше карт.

— Может, знают.

— Может. Только картографов это не радует.

— А вас?

Женщина вскинула на неё глаза.

— Меня радует, когда люди приходят, платят и не ломают стулья. Всё остальное — дело Господа и администрации.

На улице уже густели сумерки. Небо стало тёмно-лиловым вверху и ещё держало бледную полосу у горизонта. Дорога вверх была видна, но уже без дневной подробности. Камни под ногами сделались одинаковее, их приходилось различать ступнёй, а не взглядом. Лидия шла не спеша, держа хлеб под мышкой и бутылку вина в сумке, которая ударялась о бедро на каждом шагу.

Подъём оказался длиннее, чем днём. Со склона тянуло вечерним холодком, но земля под ботинками всё ещё была тёплой. На середине пути она остановилась, обернулась. Деревня внизу уже зажгла несколько жёлтых окон. Лагерь наверху, наоборот, выделялся белёсыми прямоугольниками палаток и одним фонарём у навеса. Между ними лежал тёмный склон.

Когда она подошла к лагерю, у рукомойника никого не было. Генератор гудел тише, чем днём. Из бытовки тянулся свет и чей-то смех. Артём сидел на перевёрнутом ящике у столов и что-то просматривал в планшете. Услышав шаги, поднял голову.

— Ты долго.

— Кафе было открыто.

— Вижу, не зря.

Он посмотрел на свёрток с хлебом и на горлышко бутылки, торчавшее из сумки.

— Всё-таки этикетка победила?

— Нет. Женщина за стойкой ткнула пальцем и сказала: «Вот это».

— Значит, есть шанс выжить.

Он отложил планшет.

— Как там?

— Шумно. Старики спорят о воде.

— Они всегда спорят о воде. И о дороге. И о том, чья коза умнее соседской.

— Они называли места. Trou Noir. Le Pré Creux. Камни за оврагом. Говорили, там вода держится не там, где сейчас русло.

Артём не перебил. Поднялся не сразу: сначала убрал планшет в чехол, потом выпрямился.

— Серьёзно?

— Да.

— Ты записала?

Она достала блокнот, раскрыла на нужной странице, подала ему. Он взял, прочёл, провёл большим пальцем по полям, будто машинально проверяя, не смазан ли карандаш.

— Хм.

— Что?

— Ничего. Просто это интересно. Слишком интересно, чтобы прямо сейчас нестись с этим к Жан-Люку и выглядеть как люди, которых в деревне напоили байками.

— Я и не собиралась никуда нестись.

— Правильно.

Он вернул блокнот.

— Завтра покажешь мне карту, на которую хочешь это наложить. Спокойно. Без восторгов. Если ляжет — будем думать, как это подать. Если не ляжет — останется заметкой. Так честнее.

— Хорошо.

— Ты устала.

— Да.

— Тогда иди умывайся и спать.

— Ты сегодня особенно командуешь.

— Потому что у тебя сейчас глаза человека, который ещё полчаса посидит, а потом уронит голову на стол.

Он сказал это без улыбки. Лидия не стала спорить. Пошла к рукомойнику, потом к длинному низкому столу, где оставляли мыло и щётки. В тазу вода потемнела от чьих-то предыдущих рук. Она налила чистой из канистры, опустила кисти, намочила их, взяла жёсткую щётку. Сначала провела по левой ладони, потом по правой, потом по ногтям. Глина, пыль, серый налёт, забившийся в трещинки кожи, выходили не сразу. Приходилось нажимать сильнее. Щётка царапала кожу. На суставах выступила краснота. Она смывала, смотрела, снова тёрла. Вода в тазу мутнела. На краю оставалась полоска мокрой земли.

Аня проходила мимо с кружкой и остановилась.

— Ого. Ты руки убить хочешь?

— Отмыть.

— Они и так уже чистые.

— Нет.

Аня наклонилась, посмотрела, как из-под ногтя выходит тёмная полоска.

— Ладно. Аргумент принят. Ты вообще смешная, знаешь? Днём смотришь на кости так, будто они сейчас заговорят, а вечером трёшь руки, как хирург перед операцией.

— Привычка.

— У меня вот привычка терять карандаши. Тоже, наверное, судьба.

Сева из темноты откликнулся:

— А у меня привычка страдать молча.

— Ты никогда не страдаешь молча, — ответила Аня и ушла, позвякивая кружкой.

Когда вода стала совсем мутной, Лидия вылила её в траву, налила новую и уже не тёрла так сильно. Просто смыла остатки мыла, вытерла руки полотенцем и пошла в палатку.

Внутри палатки фонарь давал жёлтый круг света. На столике лежал официальный журнал, рядом — её личный блокнот. Она села, выпрямила страницы ладонью и начала писать. Сначала в журнал: номер контейнера, квадрат, глубина, сортировка, выделение особых фрагментов в отдельный лоток, передача на дополнительное описание. Почерк шёл ровный, сухой, без украшений. Потом она закрыла официальный журнал и раскрыла личный.

На первой строке написала номер фрагмента и короткое описание. Дальше — признаки, локализация, возможное толкование. Там, где нельзя было говорить уверенно, ставила вопросительный знак. Несколько раз возвращалась, вычёркивала слово, писала точнее. На другой странице занесла названия из деревни. У одного поставила пометку: возможный карст. У другого: старая дорога, каменное основание, задержка влаги. Ещё ниже: сопоставить с картой до современного русла.