Veni, vidi, vici

— Сначала снимаем крышки спокойно. Ничего не переворачивать рывком. Крупное отдельно, мелкое — на поддон. Кто сортирует, тот не болтает над материалом. Кто идёт на сито, тот не отвлекается на разговоры и телефоны. Если попадётся что-то похожее на человеческое — сразу в отдельный лоток.

— А если оно уже точно человеческое? — спросила Аня.

— Тогда тем более в отдельный, — ответил Артём.

— Логично. Просто проверяла, проснулись ли вы.

Бригадир ткнул пальцем в первый контейнер.

— Doucement. Медленно.

Он сам показал, как брать крышку: сначала поддеть край пальцами, не дёргать, слегка приподнять, чтобы не встряхнуть содержимое, потом отложить в сторону на чистую плёнку. Внутри лежала смесь земли, мелких камней, костных обломков, зубов, осколков керамики. От контейнера поднялся сухой глинистый запах с лёгкой сыростью глубинного слоя — не неприятный, но густой.

Лидия взяла поддон и начала разбирать верхний слой пальцами в перчатках. Рядом Аня работала быстро, но не грубо, щёлкая языком, когда попадался особенно мелкий фрагмент. Костя, наоборот, двигался так размеренно, будто у него внутри стоял метроном. Сева на ситах всё время комментировал происходящее сам себе:

— Вот это камень. Это тоже камень. И это... да, неожиданно, тоже камень. Археология не устаёт удивлять.

— Работай, артист, — бросил ему бригадир.

— Я и работаю. Я создаю атмосферу труда.

Лидия не отвечала. Она брала фрагмент, счищала с него налипшую землю мягкой кистью, переворачивала, откладывала в одну из кучек: «кость», «не кость», «сомнительно». На десятом или двенадцатом фрагменте её движение замедлилось. Это был участок длинной кости — плотный, чуть изогнутый, с неровным утолщением посередине. Она очистила его тщательнее, провела кистью вдоль края, потом подняла ближе к глазам.

Артём как раз подошёл с тахеометром и треногой. За ним шёл Костя с рейкой и рулеткой.

— Не отвлекаю? — спросил он.

— Нет.

— Тогда смотри. Раз уж ты всё равно здесь, покажу, как мы вбиваем координаты, а то со стороны кажется, что это смесь магии и ругани.

Он поставил треногу на уплотнённый участок, развёл ножки, вдавил их в грунт носком ботинка, проверил устойчивость рукой. Затем закрепил прибор, наклонился, посмотрел в окуляр, выровнял по пузырьку. Костя уже стоял внизу с рейкой, и по его лицу читалось, что он предпочёл бы молчаливое исполнение, но не возражал.

— У нас натянута трёхмерная сетка, — сказал Артём. — Каждая находка — это не просто предмет. Это точка в пространстве. Координаты X и Y дают положение на плоскости, Z — глубину. И эта глубина потом иногда оказывается важнее самого предмета. Потому что одинаковый фрагмент в двух разных слоях — это уже два разных разговора.

— Если люди всё правильно записали, — заметил Костя снизу.

— Если люди всё правильно записали, — согласился Артём. — Поэтому Костя у нас существует как карающая совесть таблиц.

— Кто-то должен.

— Видишь вон тот квадрат? — Артём показал в сторону шнуров. — Там вчера керамика шла почти чисто по одному горизонту. А тут всё перемешано. Поэтому каждая мелочь требует больше терпения.

Лидия кивнула, но держала в руке тот же фрагмент кости. Артём заметил это и слегка повернулся к ней.

— Что?

Она не ответила сразу. Провела большим пальцем по неровному утолщению, потом взяла с поддона другой фрагмент, похожий по плотности и цвету, сравнила.

— Это заживший перелом, — сказала она.

— Уверена?

— Здесь костная мозоль. Старая. Не посмертная трещина. Человек жил после травмы.

Артём опустил руку с планшетом координат.

— Покажи.

Она протянула фрагмент. Он взял его осторожно, посмотрел с одной стороны, с другой, прищурился.

— Для меня это пока просто очень неровная кость.

— Вот здесь линия сращения. И вот здесь утолщение. Если бы кость лопнула уже в земле, край был бы другим.

Костя снизу поднял голову.

— Артём, рейка сама себя держать не будет.

— Сейчас.

Он вернул фрагмент Лидии и тихо сказал:

— Отложи отдельно. Потом покажешь в палатке.

— Хорошо.

Работа продолжилась. Солнце поднялось ещё выше. Пыль стала въедаться под ворот рубашки. На внутренней стороне запястий выступил пот и сразу смешался с мелкой глиной. Землекопы в дальнем краю Сектора А снимали слой широкими движениями лопат, но стоило им подойти к плотному пятну материала, как бригадир сразу останавливал их, и дальше шли уже мастерки, совки, кисти. Ритм у всех был разный, но в целом слаженный: снять, просеять, отобрать, подписать, переложить, снова снять.

Через некоторое время Лидия взяла другой фрагмент. Тонкий участок, снаружи гладкий, а ближе к одному краю — с мелкими отверстиями, будто поверхность когда-то была разъедена. Она очистила его медленнее, поднесла ближе, повернула так, чтобы свет падал сбоку. Затем положила рядом с первым, но уже не в общую кучку, а в отдельный лоток, который сдвинула к себе влево.

Аня заметила краем глаза.

— Ты себе тайный запас делаешь?

— Отдельно откладываю подозрительное.

— Как звучит. Сразу хочется признаться в преступлении.

— Не мешай, — сказал Костя.

— Я вообще-то даже молчу красиво.

— Нет.

Лидия вытащила из кармана карандаш и написала на полоске бумаги номер контейнера, квадрат и короткую пометку. Бумагу подложила под край лотка, чтобы не потерялась. Потом снова вернулась к сортировке.

Ближе к полудню Артём подошёл ещё раз. На этот раз без прибора, с бутылкой воды и с той усталостью на лице, которая особенно заметна по тому, как человек теребит крышку пальцами.

— Перерыв через десять минут. Как ты?

— Нормально.

— Вот это уже звучит правдоподобнее.

Он посмотрел на отдельный лоток.

— Много такого?

— Пока три фрагмента. Один с зажившим переломом. Один с изменённой поверхностью, похожей на воспаление. В третьем я пока не уверена.

— Когда ты говоришь «не уверена», это обычно значит, что остальным до уверенности ещё километра два.

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю. Я просто давно видел, как ты смотришь на снимки.

Он протянул ей бутылку. Лидия сперва вытерла пальцы о край перчатки, потом взяла воду.

— Покажешь после обеда Жан-Люку? — спросил Артём.

— Не знаю.

— Почему?

— Я здесь второй день.

— И что?

— И то.

Артём почесал переносицу костяшкой пальца, глядя не на неё, а на край раскопа, где бригадир как раз отчитывал кого-то из волонтёров за плохо закреплённый пакет.

— Ладно. Не сейчас — так после лаборатории.

— Посмотрим.

— Вот это твоё «посмотрим» мне не нравится.

— Тебе много что не нравится.

— Зато я последователен.

На обед сели под навесом, не затягивая. Еда была простой: хлеб, тушёные овощи, холодное мясо, сыр, яблоки. Все ели быстро — из-за жары. Разговоров сначала было мало. Потом первым ожил Сева.

— Я понял, что меня убивает не труд, а солнце. Оно смотрит на меня лично. С ненавистью.

— Сева, солнцу всё равно, — сказала Аня, намазывая сыр так густо, будто строила стену.

— Это ты так думаешь. А я человек чувствительный.

— Ты человек шумный, — поправил Костя.

— Перестань лишать меня сложности натуры.

Жан-Люк ел с краю стола, но не один. Рядом сидел бригадир, и они тихо говорили по-французски, почти не жестикулируя. Иногда Жан-Люк поднимал взгляд на лагерь, на людей, на ящики у тента. Он не сторожил их в открытую, но видел всё.

После короткого отдыха группа перешла в лабораторную палатку. Здесь было прохладнее из-за плотной ткани и двух вентиляторов, которые гоняли воздух по кругу, хоть и слабо. На длинных столах стояли лотки, подписанные коробки, лупы, микроскоп, лампы с гибкими ножками, пакеты с маркировкой, щипцы, тонкие кисти. В этой тесноте шум лагеря стал дальним, приглушённым, будто его отодвинули на несколько стен.