Veni, vidi, vici

Лидия поставила контейнер на землю и попыталась отодвинуться. Рука не сразу отпустила крышку. Пальцы сжались сами — не потому, что её что-то держало снаружи, а потому, что мышцы отказались выполнить простую команду. Она разжала их по одному: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Контейнер остался на земле. Свет усилился.

Из леса донёсся голос.

— Лидия Игоревна! — кричал Артём, но голос пришёл не с той стороны, где должна была быть тропа. Он был далеко, разорванный эхом и гулом. — Где вы? Ответьте!

Лидия подняла голову. Между деревьями никого не было видно. Свет мешал смотреть. Она хотела крикнуть, но первый вдох сбился; вместо ответа вышел кашель. Она опёрлась на камень, поднялась наполовину и всё же крикнула:

— Не спускайтесь!

Гул съел конец фразы. Издалека донеслось что-то ещё, уже неразборчивое. Потом в тот же шум вмешался другой голос, грубый, бригадирский:

— Верёвку сюда тащи, дурья башка! Не туда! К колу цепляй!

Шум возникал рывками: шаги наверху, металлический звон карабина, чей-то мат, потом снова полная глухота. Лидия сделала два шага от контейнера, но свет ударил сильнее, и деревья впереди утратили глубину. Они не исчезли, просто перестали стоять на своих местах. Стволы наложились один на другой, тропа стала шире, потом слишком узкой, затем ушла в сторону, где её не было.

Контейнер сдвинулся по земле к её сапогу. Не покатился — форма не позволяла. Он дёрнулся, оставив в грязи короткий след. Лидия отступила, наступила на край камня и едва не упала. Она снова ухватилась за ствол, но кора под пальцами уже не ощущалась корой. Она была слишком гладкой, холодной, как обработанный камень. Лидия посмотрела на руку. Пальцы касались дерева, но под ними на мгновение проступила серая поверхность плиты. Потом всё вернулось.

— Она там! — заорал сверху Артём. — Я вижу свет! Не лезьте один, стойте!

— Да какой свет, мать твою, тут солнце в глаза! — рявкнул бригадир. — Лидия! Эй! Голос подайте!

Лидия набрала воздух, но ответить уже не успела. Контейнер вспыхнул белым. Не как фонарь и не как отражение. Свет заполнил сначала землю вокруг предмета, потом выступ известняка, потом стволы деревьев, потом собственные руки Лидии, поднятые перед лицом. Боль в ушах стала резкой. Колено, ушибленное о камень, перестало чувствоваться. Рюкзак, лежавший у корня, расплылся, ремни на нём превратились в тёмные линии и исчезли в белизне.

Она падала не вниз. Тело потеряло привычное направление, и удар ожидался не там, где был камень. Воздух сдавил горло. Глаза слезились от света, но веки не закрылись сразу. Лидия увидела, как край леса выгнулся, как известняковая трещина стала чёрной вертикальной полосой, как в этой полосе на мгновение возникло то же крыло, вырезанное на бронзе.

Потом белый свет стал плотным, и все предметы исчезли.

Первым вернулся запах.

Не мокрая трава, не мох, не известняк. Полынь. Гарью тянуло снизу или сбоку — определить было невозможно. Под этим запахом держалось что-то сладковато-тяжёлое, больничное и грязное, похожее на гной под старой повязкой. Лидия лежала щекой на холодной поверхности. Это был не грунт. Камень. Неровный, с мелкими выбоинами, сухой в одном месте и влажный в другом. Рука её лежала перед лицом, пальцы были измазаны не зелёной глиной, а тёмной пылью.

Звук вернулся позже. Сначала далёкий стук. Потом чьи-то шаги. Потом голос, незнакомый, резкий, произносивший слова, в которых Лидия не могла отделить одно от другого:

— Abi! Cito, cito! Non hic!

Другой голос ответил ниже, грубее, с хрипотцой:

— Tace, stulte. Illa adhuc spirat.

Лидия открыла глаза полностью. Перед ней был каменный пол, край деревянной сандалии и грязный подол грубой ткани, спускавшийся до щиколотки человека, который стоял рядом. Где-то выше дрожал свет — не белый уже, а красноватый, от огня. В стороне кто-то кашлял долго, с мокрым надрывом. Металлический предмет протащили по камню, и этот скрежет вошёл в зубы.

Она попыталась подняться на локте. Рука соскользнула. Над ней тут же наклонилось лицо мужчины с короткой бородой, с тёмной полосой грязи поперёк лба. Он сказал что-то быстро, раздражённо, потом схватил её за плечо не жестоко, но сильно, и прижал обратно к полу.

— Non surgas. Iace.

Лидия не ответила. Губы шевельнулись, но звука не вышло. Она повернула голову на несколько сантиметров и увидела возле своей ладони пластиковый контейнер. Он лежал открытый. Крышка треснула по диагонали. Внутри, на мягкой белой вкладке, находился бронзовый диск с грифоном. Света в нём уже не было. Металл снова стал тёмным, зелёным, тяжёлым и неподвижным.

Мужчина заметил её взгляд, взял контейнер двумя пальцами, не понимая, что это за предмет, и отшатнулся от пластика с коротким испуганным звуком. Второй человек приблизился, нагнулся, сказал что-то сердитое, потом ткнул в диск концом деревянной палки. Бронза тихо звякнула.

— Quid est hoc?

— Nescio. Manus cave.

Слова не складывались в смысл, но интонации были ясны. Один боялся. Другой злился от этого страха. Тот, что с палкой, подтолкнул контейнер дальше от Лидии. Диск качнулся внутри и остановился.

Лидия снова попыталась вдохнуть глубже. Воздух вошёл с болью. Рядом кто-то застонал. Вдалеке закричали, и крик оборвался после удара. Мужчина с бородой повернул голову на звук, выругался коротко, затем снова посмотрел на неё. Теперь в его лице не было ни заботы, ни удивления — только спешка и необходимость решить, мешает она или нет.

— Surge, si potes, — сказал он уже медленнее, будто от медленности чужой язык мог стать понятнее. — Surge. Hic manere non debes.

Он протянул руку. Лидия подняла свою, но пальцы не сразу попали в его ладонь. Он перехватил её за запястье, рывком посадил. Каменный пол ушёл из-под неё не движением, а ощущением. В глазах потемнело, потом снова стало видно: низкий проход, стены из грубого камня, огонь в железной чаше, двое людей в запылённых туниках, у одного на поясе короткий нож. У стены лежал человек с перевязанной ногой; повязка была насквозь пропитана тёмным. Запах гноя шёл оттуда.

Бородатый сказал что-то третьему, невидимому за проходом:

— Aquam. Fer aquam, asine!

Из-за стены ответили высоким, обиженным голосом:

— Aqua non est! Omnes bibunt, nemo portat!

— Fer, dixi!

Лидия сидела, держась одной рукой за камень, другой — за собственное колено. На брюках у колена расползалось тёмное пятно от ушиба и грязи. Рубашка была та же, рюкзака рядом не было. Телефон отсутствовал. На запястье часы показывали 08:47. Секундная точка не двигалась.

Бородатый снова потянул её за руку.

— Surge.

Она встала не сразу. Сначала поставила одну ступню на пол, потом вторую. Ноги дрожали. Мужчина терпел только первые несколько секунд, затем подхватил её под локоть и поднял. Лидия качнулась к стене, ударилась плечом, но удержалась. Другой человек поднял пластиковый контейнер уже через край ткани, как поднимают дохлую крысу, и понёс следом, всё время глядя на него сбоку.

Из прохода пахнуло дымом сильнее. Там, за низким каменным проёмом, кто-то снова заговорил на чужом языке — громко, торопливо, с приказной злостью. Лидия сделала первый шаг. Потом второй. Камень под подошвами был настоящим, твёрдым, холодным. За спиной остался белый обломок крышки контейнера, маленький и нелепый на древнем полу. Перед ней двигался человек с бородой, ругался на тех, кто мешал пройти, и тащил её за собой туда, где чужая речь уже не была далёким шумом, а становилась единственным звуком вокруг.

Переход завершился без торжества, без знака и без объяснения. Остались только камень под ногами, запах полыни, гари и гноя, боль в ушибленном колене, треснувший контейнер с бронзовым грифоном и люди, которые говорили с ней так, будто она должна была понимать каждое слово.