Veni, vidi, vici

Глава 5. Грифон в известняковой трещине

Рассвет застал Лидию Воронцову не в палатке и не у умывальника, где обычно толкались сонные волонтёры с мыльными руками и мятыми лицами, а уже за последней линией растянутых верёвок — на тропе, уходившей к северному склону холма. Лагерь ещё не успел окончательно проснуться: генератор где-то позади только начинал брать обороты, кашлянул, захлебнулся, потом загудел ровнее; у кухни звякнула крышка котла; кто-то хриплым голосом выругался на мокрые ботинки.

Лидия шла, не оборачиваясь, с полевым планшетом под мышкой, с рюкзаком за плечами и тонким футляром для инструментов, пристёгнутым сбоку так, чтобы он не бил по бедру на спуске. Рубашка на ней была застёгнута до горла, волосы убраны туго, перчатки лежали в наружном кармане рюкзака, а в правой руке она держала сложенную карту участка, уже размокшую по сгибам от ночной сырости.

У деревянного щита с красной надписью Secteur fermé она остановилась не сразу, а только когда сапог коснулся низкой проволоки, натянутой между двумя металлическими колышками. Проволока была не опасная, скорее формальная: её поставили, чтобы никто из студентов не полез к оврагу от скуки, не свернул в кусты за сигаретой и не вернулся потом с пробитой головой — или вовсе не вернулся.

На щите висел прозрачный файл с актом о закрытии участка. Бумага внутри отсырела, буквы местами расплылись, но подписи внизу ещё держались. Лидия присела, двумя пальцами отвела проволоку вниз, перенесла через неё одну ногу, затем вторую, выпрямилась и только после этого поправила ремень рюкзака.

— Лидия Игоревна, вы сейчас совершенно не туда идёте, — донеслось сзади негромко, но с таким испуганным старанием, будто человек боялся не её остановить, а быть услышанным кем-то ещё.

Она повернула голову.

Артём Волков стоял у края лагерной тропы с жестяной кружкой в руке. Пар от чая поднимался ему к подбородку, очки сидели криво, волосы торчали так, что он, вероятно, даже не смотрелся в зеркало. На нём был свитер, надетый поверх футболки, и расстёгнутая куртка, в рукаве которой застряла травинка.

— В лабораторию вернусь до девяти, — сказала Лидия. — Если Дюран спросит, я ушла сверять стратиграфию северной бровки.

— Нет, погодите, пожалуйста. Потому что сверять стратиграфию северной бровки можно, конечно, но не там, где закрытый сектор. И тем более не одной. И совсем тем более не с утра, когда грунт после росы держится хуже, чем днём. Я не хочу читать вам лекцию, я младше и вообще не в том положении, но там же акт висит. Он не декоративный.

— Я вижу акт.

— Тогда это ещё хуже, честное слово. Если вы его видите и всё равно туда идёте, то я, получается, уже участник какой-то нелепой служебной катастрофы, потому что я стою, держу чай и не препятствую.

Из кухни вышел бригадир землекопов — невысокий широкоплечий мужчина в выцветшей кепке, с полотенцем на шее. Он жевал хлеб и лицом ещё не проснулся, но слово «закрытый», видимо, услышал, потому что сразу пошёл к ним, наступая тяжело и сердито.

— Не ходят туда, — сказал он, не поздоровавшись. — Там плита по весне ушла. Я Дюрану говорил. Он бумагу написал. Всё.

— Я не трону плиту.

— Плита вас спросит, трогали вы её или нет? Она тихая, пока лежит. Потом хрусть — и нет человека.

— Мне нужна нижняя линия разлома. Я отмечу точку и поднимусь.

— Точку ей надо. Всем точку надо. Один в прошлом году тоже точку искал, потом сапог искали. Отдельно.

Артём сделал шаг к проволоке, поставил кружку на мокрый камень, потом снова взял её, потому что поставить было некуда. От неловкого движения чай плеснул ему на пальцы, он зашипел, но не ушёл.

— Лидия Игоревна, давайте хотя бы я с вами. А лучше я сейчас разбужу Пьера. Он знает эти известняки, он говорил про полости, он же вчера показывал провал на схеме. Он скажет, куда можно ступать.

— Пьер уехал в Отён вчера вечером, — сказала Лидия. — Его записи у меня.

— Записи не вытащат вас из-под обвала.

Бригадир кивнул на эти слова с таким видом, будто студент впервые за утро сказал что-то не совсем бесполезное.

— Вот. Очкарик правильно молвит. Бумажка не вытаскивает. Верёвка вытаскивает. Люди вытаскивают. А лучше вообще не лезть.

Лидия сняла планшет с ремня, включила экран, провела пальцем по влажному стеклу и показала им карту — не слишком близко, чтобы никто не потянулся взять её из рук. На экране были наложены старый план Дюпона 1903 года, современная сетка раскопа и три точки, отмеченные жёлтым. Нижняя точка стояла как раз за запрещающей проволокой.

— Я иду сюда. Овраг не пересекаю. В стену шурф не вбиваю. Основание не подрезаю. Кельма, кисть, визуальная фиксация. Если через сорок минут не вернусь на связь, поднимайте Дюрана и зовите жандармов, спасателей, Пьера — кого сочтёте нужным.

— Через сорок минут уже поздно бывает, — буркнул бригадир.

— Через десять минут вы всё равно не пойдёте за мной без людей и верёвки.

Он перестал жевать. Артём посмотрел на него, потом на Лидию, потом на проволоку, будто та могла дать третейский ответ. В лагере позади кто-то громко засмеялся, и этот смех сразу показался неуместным здесь, возле сырого склона и красной таблички.

— Вы хотя бы телефон оставьте включённым, — сказал Артём уже тише. — И геометку. И не выключайте звук. И отвечайте, когда я буду звонить. Я буду звонить, потому что я не железный.

— Звук включён.

— Это не ответ.

— Отвечу, если буду слышать.

— Это тоже не ответ. Это издевательство в вежливой форме.

Бригадир сплюнул в сторону — не на тропу, а в траву.

— Ладно. Я видел, что она пошла. Ты видел. Если что, я сразу скажу, что говорил. Громко говорил.

— Вы всегда громко говорите, — сказал Артём с внезапной раздражённостью. — Только от этого никто умнее не становится.

— А ты умный — так держи её за рукав.

Артём сделал ещё один шаг, но Лидия уже перехватила карту, сложила её по старым заломам и убрала в боковой карман. Спорить дальше она не стала. Спор требовал времени, а утренний свет быстро менялся. Она посмотрела на часы, на экран планшета, затем на тропу, где под кустами темнела узкая полоса сырой земли.

— В девять я буду в лаборатории, — сказала она.

— Это вы не мне обещаете, — ответил Артём. — Вы просто воздух занимаете словами, чтобы уйти.

Лидия не ответила. Она повернулась, пригнулась под веткой орешника и пошла вниз, чувствуя, как мокрые листья цепляются за рукав. За спиной ещё слышались голоса; бригадир говорил резко, Артём отвечал быстрее обычного, и в его голосе уже было больше злости, чем просьбы. Потом тропа свернула за выступ, и слова распались на отдельные звуки. Ещё через несколько шагов остался только генератор, но и он с каждой минутой становился глуше.

Спуск к северному оврагу не был настоящей тропой, хотя на карте Пьера и обозначался пунктиром. Здесь когда-то ходили геологи, потом землекопы, потом несколько раз прошли студенты, пока участок не закрыли. Земля под ногами была размокшая сверху и твёрдая глубже; подошва сперва скользила по тонкой глине, потом резко цеплялась за камень. Лидия шла боком, ставя ступню не на пятку, а на наружный край, чтобы не уехать вниз вместе с влажной травой. Левой рукой она держалась за ветки, правой придерживала рюкзак, потому что тот всё время пытался сместить её центр тяжести. Один раз сучок обломился у неё в ладони, и она тут же опустилась на одно колено, упёрлась пальцами в землю, дождалась, пока мелкие камешки перестанут осыпаться, и только затем поднялась.

Свет ещё не успел проникнуть на дно оврага. Верхушки деревьев уже начинали желтеть от солнца, но ниже, между кустами и известняковыми стенками, держалась утренняя серость. Пахло мокрой травой, мхом, старой глиной и холодным камнем. По склону ползли улитки; одна раздавленная раковина хрустнула под подошвой так неожиданно громко, что Лидия остановилась и прислушалась. В ответ откликнулись только две птицы в лесу и слабое потрескивание ветки где-то выше, куда, вероятно, скатился камешек.