Живые

Глава 32

Он ушёл. Я осталась в комнате. Сидела на кровати, смотрела в стену. Никуда не пошла. Не хотела видеть никого. Даже мать.

Мысли ворочались медленно, тяжело. Всё, что он рассказал, не укладывалось в голове. Собака. Отец. Десять лет. Он стоял и смотрел. Стоял и смотрел тогда, во дворе, когда упала мать. Стоял и смотрел, когда его отец пристрелил щенка. Всю жизнь стоял и смотрел. А я ненавидела его за то, что он сделал. Но он ничего не делал. Он просто не мешал. Не спасал. Не стрелял. Не защищал. Он замирал. В каждом важном моменте он замирал. Как тогда, когда я просила его бежать со мной. Он стоял и смотрел, как я ухожу одна. Как отец стреляет в Шерил. Как собака падает на землю. И ничего не делал. Не потому что не хотел. Потому что не умел. Его научили только стоять и смотреть.

Я понимала его. Правда понимала. Мальчик, которого ломали с детства. Которому внушили, что чувства — слабость, а привязанность — враг. Он не умел иначе. Он просто не знал, как по-другому. Но знание это не облегчало боль. Оно делало её бессмысленной.

Почему он не сказал раньше? Почему не рассказал про мать? Почему позволил мне ненавидеть его все эти годы, позволил строить Хавен на этой ненависти? Если бы он сказал тогда, когда я вернулась в Фортис… или раньше, когда Хавен только начинался… мы могли бы… что? Я не знала что. Но точно не это. Не эту пустоту. Не эту грязь. Не эту боль, которая теперь казалась бессмысленной.

Он говорил, что боялся. Что правда убила бы во мне ту искру, которую он пытался защитить. Но это не ему решать. Не ему выбирать, что мне знать, а что нет. Он украл у меня годы. Годы, которые я могла провести с матерью. Годы, которые я потратила на ненависть, а могла бы потратить на что-то другое. На жизнь. На любовь. На то, чтобы просто быть.

Я пролежала так до вечера. Не ела. Не пила. Просто смотрела в стену. Потом стемнело. Я зажгла лампу. Посидела ещё. Потом легла. Не спала. Просто лежала. В голове крутилось одно и то же. Он стоял и смотрел. Всю жизнь стоял и смотрел. А я ненавидела его за то, что он сделал. Но он ничего не делал.

Утром я встала. Умылась. Оделась. Пошла к маме.

Она сидела у окна, вязала что-то. Увидела меня, отложила спицы. В комнате пахло сушёными травами и старым деревом. Тепло. Уютно. Не как в остальном Фортисе.

— Ты не приходила вчера, — сказала она.

— Не могла.

Она посмотрела на меня внимательно. Оценивающе. Как в старые времена, когда я приходила домой с синяками, а она пыталась понять, где болит.

— Что-то случилось?

— Всё нормально. Физически — по крайней мере.

Она ждала.

— Он был у меня. Всё рассказал. Про себя. Про отца. Про собаку. Про то, как молчал. Про то, как спас тебя.

Мать помолчала. Её руки замерли на вязании. Потом кивнула. Я видела, как она сжала губы. Она боялась. Не за себя — за меня.

— Теперь ты всё знаешь.

— Теперь знаю.

— И как ты?

— Не знаю. Я не разобралась ещё.

Я села напротив. Смотрела на её руки — морщинистые, в узлах вен. Рабочие руки. Материнские. Те, которые гладили меня по голове, когда я была маленькой. Те, которые держали меня, когда мы бежали.

— Расскажи про Хавен, — попросила она.

Я заметила, как она отвела взгляд. Не хотела продолжать про него. Или не знала, что сказать. Или просто не хотела делать мне больно. Поэтому спросила про другое. Про то, что было моим. Про Хавен.

Я рассказывала. Про озеро, про стены, про детей. Про Гая, про Терезу, про Рейна. Про то, как мы начинали с пустоты, как строили, как верили, что сможем. Мама слушала, не перебивала. Иногда улыбалась. Иногда вздыхала. Её пальцы гладили вязание, но я видела — она не вяжет, просто держит.

— Ты была счастлива? — спросила она.

— Да. Думаю, да.

— Я рада, — сказала мать. — Ты была счастлива. Это главное.

Я смотрела на неё. Горло сжалось. Глаза защипало.

— Я жалела, что убежала. Что оставила тебя.

— Ты не оставила. Ты сделала то, что должна была. Я бы не простила себе, если бы ты осталась.

Мы помолчали. Я смотрела в окно. Солнце поднималось выше, тени от решёток ложились на пол. Я слушала, как мать дышит. Ровно. Спокойно. Живой звук.

— Мам.

— Что?

— Как ты думаешь… он может стать другим? Не Кратосом. Тем, кто чувствует. Тем, кто способен на это.

Мать не спросила, кто. И так поняла.

— Не знаю, дочка. Он сломан. Глубоко. Но он пытается. Ты видишь это. Он пришёл к тебе. Рассказал. Не оправдывался. Просто рассказал. Это уже что-то.

— Я не могу его простить.

— Он и не просил бы, — сказала мама. Усмехнулась.

— Я не могу ненавидеть его так, как раньше.

— Это хорошо.

— Почему?

— Потому что ненависть — тупик. Ты знаешь. Ты прошла это. А теперь он прошёл. Может, вы оба теперь в другом месте.

Я молчала. Думала. Смотрела на её руки.

— Он сказал, что боялся, что правда убьёт во мне искру. Что я перестану быть собой.

Мать покачала головой. Медленно. Устало.

— Он дурак. Правда не убивает. Она меняет. Но не убивает. Ты бы не перестала быть собой. Ты бы стала другой. Может, лучше.

Я молчала. Смотрела на свои руки. В голове крутилось одно и то же. Он пришёл. Рассказал. Не оправдывался. Не просил прощения. Просто выложил всё, как есть.

Я могла бы продолжать ненавидеть его. Могла бы отказаться от всего, что он предложил. Могла бы закрыться в своей комнате и не выходить. Но что бы это дало? Хавен так и остался бы под Фортисом — не свободным, не своим. Рейн так и жил бы с пустыми глазами, делая вид, что меня не знает. А я сидела бы здесь и ничего не меняла.

Единственный способ что-то сделать — быть рядом. Влиять. Мешать ему, когда он неправ. Подталкивать, когда он сомневается. Не потому что я верила в него. Потому что верила в себя. А себя я могла использовать только здесь.

— Ты думаешь, я должна работать с ним?

— Я думаю, ты должна делать то, что считаешь нужным. Ты всегда так делала. И неважно, что я думаю. Важно, что ты это выдержишь.

Я встала. Поцеловала её в щеку. Кожа тёплая, сухая, пахнет мылом. Вышла.

Я пошла не в кабинет. Сначала в свою комнату. Переоделась. В штаны, рубашку, сапоги — в ту одежду, которую носила здесь последние дни. Не мою, но привычную. Свою. Не пленницы. Просто человека, который сам решает, что надеть.

Я смотрела в зеркало. Другая Оливия. Не та, кто бежала из Фортиса. Не та, кто строила Хавен. И не та, кто вернулась сломленной. Новая. Которая знала, чего хочет.

Штаны сидели свободно. Рубашка — как вторая кожа. Сапоги тяжёлые, надёжные. Я пошевелила пальцами ног. Моё. Всё моё. Я провела рукой по лицу. По щеке. По губам. Всё моё.

Я вышла. Пошла к нему.

Я знала, где его искать. Не потому что бывала там раньше. Просто видела, как он сворачивал в этот коридор после совещаний. Иногда — поздно ночью, когда думал, что никто не смотрит.

Я прошла по пустым коридорам. Часовые увидели меня, напряглись, но не остановили. Слух о вчерашнем разгроме уже разошёлся. В моей походке было что-то, что заставило их отвести взгляд.

Я свернула в нужный коридор. Но ошиблась. Дверь, которую я помнила, вела в пустую комнату с голыми стенами. Я постояла, огляделась. Ничего.

Вышла обратно. Прошла дальше. В конце коридора — ещё одна дверь. Приоткрыта. Изнутри — голос Кайдена. Говорит с кем-то. Коротко, отрывисто. Отдаёт распоряжения.

Я подождала, пока он замолчит. Потом вошла без стука. В кабинете он был один. Рация на столе ещё шипела.

Я вошла без стука. Кабинет был меньше парадного. Функциональный. Стены в картах, стол завален бумагами. Пахло пылью, чернилами, старым деревом. Он сидел, склонившись над картой. Красным карандашом обведена территория вокруг Хавена.