Живые

Глава 29

Утро после той ночи выдалось обычным. Солнце светило в окно. Я сидела на краю кровати.

Кайден вошёл уже одетым — тёмная форма, не парадная, но строгая. Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах настороженность, почти растерянность. Он боялся того, что я видела прошлой ночью. Боялся, что я теперь знаю.

Я смотрела на него и ничего не чувствовала. Ни страха. Ни ненависти. Ни желания использовать это знание. Оно было просто фактом. Как то, что стена серая, а пол холодный.

— Сегодня разбирают дело в дисциплинарном блоке, — сказал он. Глядел в сторону, на стену, на окно, только не на меня.

Я молчала. Он ждал.

— Там человек. Сержант. Оставил пост во время атаки. Двое его людей погибли. Приговор — расстрел.

Я пожала плечами. Какая разница. Мне не было до этого дела. Мне не было дела ни до чего.

Он помолчал. Потом сказал:

— Ты идёшь.

Не «я хочу», не «посмотри», не «может, ты увидишь что-то, чего не вижу я». Просто — идёшь. Приказ. Без объяснений. Без оправданий. Так проще. Так правильнее. Слова сейчас были бы лишними. Мы оба это знали.

Я кивнула. Встала. Надела чёрные штаны, рубашку, куртку — всё, что он оставил на стуле. Зашнуровала ботинки, не глядя. Моё тело двигалось само. Голова была пустой. Мысли не включались. Я была машиной, которая выполняет. И это было легче, чем думать.

Когда я подошла, он уже открыл дверь и ждал. Я вышла первой. Мы пошли по коридору. Я на два шага позади. Ноги двигались сами. Я смотрела на его спину и видела просто спину. Не человека, который дрожал на полу. Не врага. Не мучителя. Просто тело в тёмной форме, которое идёт впереди.

Дисциплинарный блок находился в нижнем ярусе Фортиса. Сюда не доходили звуки с плаца. Воздух здесь был другим — густым, спёртым, пропитанным потом, мочой и старой плесенью. Фонари горели тускло. Я смотрела под ноги, на серый бетон, на трещины в плитах. На полу у плинтуса валялся окурок. Кто-то торопился, когда тушил.

Кайден вёл меня не к общим камерам, а вглубь, к усиленно охраняемым изоляторам. У железной двери с пометкой «Д-7» стояли двое охранников. Их лица были напряжены. Один сжимал автомат так, что костяшки побелели. Второй стоял неподвижно, глядя прямо перед собой, но я видела, как он косится на дверь.

— Докладывай, — сказал Кайден. Голос жёсткий, официальный. Таким голосом отдают приказы. Таким голосом не спрашивают — требуют.

Дежурный, молодой солдат, вытянулся:

— Заключённый номер сорок два. Старший сержант Гулд. Обвинение — самовольное оставление позиции под огнём, косвенное приведшее к гибели двоих солдат. Приговор — смертная казнь.

Кайден кивнул. Потом повернулся ко мне. Глаза пустые, но я видела в них то, что было прошлой ночью. Он тоже это знал. Знал, что между нами теперь есть что-то, что нельзя стереть приказом.

— Смотри, — сказал он. — И говори, что видишь.

Он дал знак дежурному. Дверь открылась. Дежурные замерли. Кратос никогда не делегировал таких решений. Никому. Это было немыслимо. Я видела, как они переглянулись, как затаили дыхание.

Я не знала, зачем он это делал. Может, проверял меня. Может, устраивал ловушку. Может, просто не знал, что со мной делать после той ночи, и решил занять делом, чтобы не оставаться наедине с тишиной.

Мне было всё равно.

— Что конкретно он сделал? — спросила я. Голос прозвучал сухо, по-деловому. Я слышала себя со стороны и не узнавала. Это был голос человека, который спрашивает, потому что надо. Потому что так положено.

Кайден дал знак дежурному. Тот затараторил, глотая слова:

— Во время ночной атаки на восточный сектор старший сержант Гулд оставил пост без приказа. Покинул укреплённую позицию. Его отсутствие заметили через двадцать минут. Двое новобранцев из его отделения погибли, закрывая проход. Его самого нашли в полумиле от Фортиса, у Чёрного леса. Без оружия. В состоянии шока. Бормотал что-то невнятное.

Я не помнила, чтобы ночью была тревога. Но могла и не заметить. Последние дни я плохо спала, а когда спала — проваливалась в пустоту, из которой не хотелось выходить. Если атака была короткой, если её быстро погасили, я могла её прослушать. Или проспать. Или просто не захотеть слышать.

— Трусость, — сказал Кайден. — Подвёл своих. Двое погибли. В Фортисе за это один приговор.

Он смотрел на меня в упор.

— Но я хочу услышать, что скажешь ты. Может, у слабости есть оправдание.

Он проверял. Ждал, поддамся ли я жалости. Той самой слабости, которую он подавил в себе, становясь Кратосом. Ждал, поведусь ли на эмоции.

— Я хочу поговорить с ним, — сказала я.

Кайден кивнул. В его глазах мелькнуло любопытство. Он посторонился, пропуская меня в камеру.

Камера была маленькой, каменной. На единственной табуретке, спиной к стене, сидел мужчина. Ему было за сорок, может, под пятьдесят. Лицо в шрамах и глубоких морщинах. Но осанка прямая, плечи широкие. Даже в потрёпанной одежде видно — военный.

Когда мы вошли, он медленно встал. Выпрямился. Посмотрел на Кайдена — без страха, без надежды, с тем холодным безразличием обречённого, который я видела на лицах людей, готовых к смерти. Потом перевёл взгляд на меня. На секунду его лицо дрогнуло. Удивление. Или недоумение. Может, он пытался понять, что женщина в тёмной одежде делает здесь, рядом с Кратосом. Может, узнал. Я не знала.

— Оставили пост? — спросила я.

Голос прозвучал глухо, будто издалека. Я слышала себя, но не чувствовала. Слова выходили, а я не вкладывала в них ничего.

— Так точно, — сказал он. Хрипло, но твёрдо.

— Почему?

Он опустил взгляд. Костяшки пальцев побелели.

— Услышал крик. Детский. Со стороны старых дренажных коллекторов. Там неделю назад был обвал, могли люди остаться. Ребёнок… — он запнулся, сглотнул. — У меня сын умер. Три года назад. От лихорадки. Крик был похож. Я не подумал. Просто побежал.

Я слушала. У него погиб сын. Услышал детский крик — и всё. Не думал, не оценивал. Просто побежал. Не трус. Просто человек, у которого сердце не выдержало.

Я смотрела на него и вдруг заметила.

На костяшках — ссадины. Свежие. Не такие, когда падаешь. Такие, когда бьёшь. Кулаком о стену. О камень. О что-то твёрдое.

На штанине, у колена, тёмное пятно. Сажа. Не от костра. От копоти. От тления. От долгой, скрытой работы в замкнутом, прокопчённом пространстве.

Я не поняла, когда начала смотреть. Не поняла, когда мысли снова стали складываться. Просто вдруг увидела — и поняла, что вижу. Что моя голова включилась сама. Я не заставляла себя. Не приказывала. Она просто заработала.

— Вы сказали — побежали на крик из коллектора, — сказала я. — А нашли вас у Чёрного леса. Это в другую сторону. Как вы там оказались?

Он чуть вздрогнул. Почти незаметно. Но я заметила.

— Не помню. Бежал без цели. В шоке.

— Пятно на штанах. Сажа. От костра в лесу? Или от старых ходов? Те, что ведут не к лесу, а к арсеналу.

Я блефовала. Не знала наверняка. Но смотрела ему в глаза, читала малейшие изменения в его лице.

Он молчал. Его лицо не изменилось, но я увидела. Панику. Не страх смерти — страх, что дело провалилось.

Кайден молчал. Я посмотрела на него. Он чуть склонил голову. Знал. Не всё, но знал, что Гулд врёт. И привёл меня сюда, чтобы посмотреть, что я сделаю. Поверю в историю про сына или начну копать.

Гулд замолчал. Его дыхание стало тяжёлым, шумным. История про сына перестала работать. Я увидела того, кто есть на самом деле.

— Хватит, — сказал он. Голос низкий, хриплый. — Хватит этого цирка. Играешь в справедливого судью? Твой Хавен сдох за неделю. Сдался без выстрела. Твои люди теперь пашут на Фортис, их дети учат гимны. А ты здесь, в чистой одежде, решаешь, жить мне или нет? Ты просто новая игрушка. Красивая обёртка для того же ада. Маркус, Кратос — какая разница? Думаешь, изнутри что-то изменишь? — Он усмехнулся. — Изнутри меняются только те, кто туда попадает. Обратно не выходят. Ты просто следующая, кто поверила, что можно быть рядом с ним и не испачкаться. Не получится. Он всех ломает. И тебя сломает. А я хотя бы сдохну, но не согнусь.