Живые

Он вернулся, когда уже стемнело. Сел в кресло. Взял бумаги. Мы не смотрели друг на друга. Он выглядел так, будто ничего не случилось. Но я заметила — его пальцы сжимали ручку крепче обычного. И он не поднимал глаз. Весь вечер. Ни разу.

На следующую ночь было тихо. Он спал, или делал вид, что спит, неподвижно. И ещё одну ночь. Та же тишина. Я почти поверила, что та первая была случайностью. Что он просто устал. Что это ничего не значит.

А потом кошмар вернулся.

В этот раз он не метался. Лежал неподвижно, вытянувшись, и издавал едва слышный, монотонный звук. Не стон. Что-то глухое, низкое. Его пальцы впились в простыню, побелели. Я старалась не дышать, не могла оторвать взгляд от его лица. Это была агония. В полной тишине.

Я видела, как по его виску скатилась капля пота — или слеза? — и впиталась в подушку. Длилось это долго. Потом звук прекратился, тело обмякло, дыхание стало неровным, прерывистым. Он не проснулся. Просто затих.

Я отвернулась к стене. Трещина внутри стала больше. Совсем чуть-чуть. Не от жалости. От того, что я узнала эту боль. Тихая, съедающая изнутри, когда кричать уже нет сил. Я не хотела думать, что это значит для меня. Но что-то внутри сжалось.

Потом наступило затишье. Дни снова потянулись — еда, стена, кресло, бумаги, молчание. Он уходил. Он возвращался. Я смотрела в окно. Он смотрел в бумаги. Иногда наши взгляды встречались — я отводила первой. Но теперь не сразу. А через секунду. Или две.

Однажды он принёс новую стопку книг. Положил рядом со старыми. Забрал те, что я не открыла. Я смотрела на него. Он не поднял глаз. В другой раз он задержался у двери. Стоял спиной. Долго. Я думала, он скажет что-то. Он не сказал. Вышел.

Ночью я проснулась от того, что он сел на кровати. Посидел. Лёг обратно. Я не знала, спал он или нет. В темноте его дыхание было ровным, но я чувствовала — он не спит. Так же, как я.

А потом кошмар вернулся снова.

Его дыхание сперва стало поверхностным, частым. Потом тело дёрнулось, рука резко отбросилась и ударила меня по плечу. Удар был несильным, но неожиданным. Я вскрикнула — коротко, тихо — и приоткрыла глаза.

Лунный свет падал прямо на его лицо. И это было не его лицо. Ни маски Кратоса, ни холодной маски Кайдена. Это было лицо незнакомого мальчика, искажённое страхом. Брови вздёрнуты, рот приоткрыт, в глазах — паника. Он не видел меня, не видел комнаты. Он видел кошмар.

Из его горла вырвался звук — не крик, а хриплый, задыхающийся выдох.

«…нет… отец… не трогай её… я сделаю… я всё сделаю… только не её…»

И тут трещина пошла глубже. Не мысль, не решение. Просто тот слой, где хранилось старое, дал трещину.

Я повернулась и положила руку ему на плечо.

— Кайден, — мой шёпот прозвучал хрипло, непривычно. — Проснись. Это сон.

Он дёрнулся, как от удара. Глаза распахнулись, но в них не было осознания — только паника. Он отпрянул от моего прикосновения, потерял равновесие и рухнул с кровати на пол. Глухой удар тела о камни. Я сползла вслед за ним. Камни пола леденили кожу. Он сидел, прижавшись спиной к кровати, и смотрел сквозь меня, часто дыша. Всё его тело била мелкая дрожь.

Он был беззащитен. И это было страшнее любой ярости.

— Кайден, — повторила я, пытаясь поймать его взгляд. Моя рука дрожала. — Ты в своей комнате. В Фортисе. Это сон. Смотри на меня. Как тогда, в гараже. Только ты и я.

Он моргнул. Зрачки медленно сузились, сфокусировались на моём лице. Ужас отступил. Осталась растерянность, а потом — стыд. Такой, что мне стало неловко, будто я подсмотрела что-то постыдное. Он увидел меня. Увидел себя. И понял.

— Он… он здесь, — выдохнул он хрипло. — Всё время здесь. Я не могу… не могу дышать…

— Его нет, — перебила я. — Он мёртв. Я сама убила его. Помнишь? Он просил меня. И я выстрелила. Он больше ничего не скажет. Никогда.

Он моргнул. В его взгляде появилось узнавание. Не Кратос, смотрящий на пленницу. Кайден, смотрящий на Оливию.

— Лив, — произнёс он моё имя. Не как угрозу. Как якорь.

Я подняла руку. Положила ему на лоб. Кожа была горячей и мокрой от пота. Я медленно провела по его волосам, отодвигая прядь. Он замер. Не дышал.

— Всё кончено, — сказала я тихо. — Он ушёл. Это просто тень. Дыши. Глубоко. Дыши со мной.

Он зажмурился. Плечи обвисли. Он не отстранился. На секунду — почти незаметно — приник к моему прикосновению. Его голова коснулась моей ладони, и я почувствовала, как он выдохнул. Долго, дрожаще.

Дыхание начало выравниваться. Дрожь стихать. В комнате повисла тишина, в которой не было ни врагов, ни пленников. Только двое у края пропасти.

И в этот миг, когда что-то старое во мне едва шевельнулось, он снова дёрнулся.

Он оттолкнул мою руку — не грубо, но с такой решимостью, будто моё касание жгло. Его лицо исказилось. Он вскочил на ноги, отступая к стене.

— Вон, — голос дрожал. Он злился. Я видела это. И боялся — не кошмара, а того, что я смотрю на него. — Убирайся.

Я медленно поднялась. Ноги не слушались. Внутри всё замерло, щёки горели. Я хотела что-то сказать, но он опередил.

— Я сказал — вон! — голос снова сорвался на крик. — Убирайся, пока я не… Уйди!

Я не сказала ни слова. Развернулась и вышла в коридор. Дверь за мной не захлопнулась. Он не бросился запирать. Там, за дверью, было тихо.

Я стояла в коридоре, прислонившись к холодной стене. Не знала, сколько прошло времени. Минута. Десять. Я не уходила далеко. И не возвращалась. Просто стояла, смотрела на дверь и слушала. Тишина. Ни шагов. Ни звука.

Я думала о том, что только что произошло. О его лице, искажённом страхом. О его голосе, который звал отца. О том, как он дрожал. И о том, как моя рука сама потянулась к нему.

Я не должна была. Он враг. Он забрал у меня всё. Он сделал меня пленницей в собственной жизни. А я сидела на полу рядом с ним и гладила его по голове.

Что со мной не так?

Я не знала ответа.

Я сидела в коридоре, прислонившись к стене. Холод пробирался сквозь одежду, но я не шевелилась. Мысли не замолкали. Их стало больше, чем раньше. Они лезли одна за другой, не давая передышки. Я вдруг заметила — я думаю. Не просто смотрю в стену, а анализирую, вспоминаю, сравниваю. Я не успела понять, что это значит. Не успела испугаться или обрадоваться. Я просто сидела и думала. И не заметила, как провалилась в сон.

Ощущение пришло сквозь сон — движение.

Сильные руки осторожно подхватили меня. Не хватка тюремщика — бережный захват, будто поднимали что-то хрупкое. Моё тело прижали к груди. Пахло кожей, мылом, потом и ещё чем-то знакомым из прошлого. Тем самым запахом из гаража, который я забыла и который помнило моё тело.

Я глубже уткнулась лицом в его рубаху, не желая сопротивляться. Меня пронесли через комнату. Опустили на кровать, на мою сторону. Одеяло натянули до подбородка, поправили края.

И тогда — пауза. Длинная.

Я сквозь дремоту чувствовала его присутствие рядом. Его рука коснулась моего лица. Большой палец провёл по скуле, от виска к подбородку. Легко. Почти невесомо.

Я не знала, что это значило. Не хотела знать.

Прикосновение исчезло. Шаги к двери. Шорох одежды. Вздох. Щелчок ручки.

И наступила тишина. Спокойная, ровная. Без прерывистого дыхания и стонов.

Он не лёг спать. Он ушёл. Оставив меня одну в постели, под одеялом, которое он сам натянул, с жжением на щеке от его пальца и с хаосом в душе, который был страшнее любой пустоты.

Я лежала, смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не возвращается. Не оживает. Просто сдвигается. Сдвигается с мёртвой точки, где я застыла после Хавена.

Я закрыла глаза. В темноте его дыхания уже не было. Только тишина. И моё сердце, которое снова билось. Не ровно. Не спокойно. А так, как бьётся, когда ещё не всё потеряно.