Живые

Глава 17

После Конкорда прошла неделя.

Я почти не спала. Всё вслушивалась, вглядывалась, ждала. Тереза ходила за мной тенью, молчала, но я знала: она тоже ждёт.

Остальным я ничего не говорила. Но люди не глупы.

Они видели, как я замираю, прислушиваясь к ветру. Как Тереза проверяет затворы чаще обычного. Как мы с Рейном переглядываемся, когда кто-то подходит слишком близко.

Никто не спрашивал. Но взгляды стали другими. Дольше задерживались на горизонте. Чаще скользили по стенам.

Дети, которые раньше носились по всей площади, теперь не отходили далеко от домов. Матери звали их раньше обычного.

Тишина в Хавене стала другой. Не мирной — настороженной. Как будто все разом затаили дыхание.

В эту тишину врезался голос Терезы:

— Всадник! Один! Со стороны реки, с северо-запада! Еле держится в седле — живой, но едва.

Адреналин ударил в голову. Я рванула к стене, выхватила бинокль у парня на стене.

В линзах — пыль, а в ней лошадь. Еле стоит, вся в поту, дрожит. В седле — человек. Не держится, свесился, как мешок.

— Калитку! Приоткрыть! Копья и арбалеты на стены! Медика к проходу!

Крик разнёсся над площадью. Поселение вздрогнуло и через секунду уже пришло в движение.

Когда калитка приоткрылась, я увидела.

Лошадь — худая, вся дрожит, еле держится на ногах. Бока в пыли и тёмных пятнах — то ли грязь, то ли кровь, уже не разобрать. Она не шла — переставляла ноги, как во сне.

Всадник висел в седле. Лица почти не видно — грязь, кровь, пот. Один глаз заплыл, второй открыт, но смотрит сквозь меня. Губы шевелятся, но вместо слов — только хрип.

Его внесли в нашу маленькую больницу — комнату, где всегда пахло травами и потом. Сейчас запах перебивала кровь. Тяжёлая, липкая, она чувствовалась даже на губах.

Я отстранила Элайджу — он был единственным, кто хоть что-то понимал в лекарствах и опустилась на колени рядом с носилками. Доски пола под ними быстро темнели.

— Кто ты? Откуда? — мой голос прозвучал резко, почти грубо — чтобы до него достучаться.

Он с трудом сфокусировал взгляд на моём лице. Один глаз почти не открывался, второй смотрел тяжело, лихорадочно. Так смотрят те, кто уже не надеется выжить, но ещё надеется успеть сказать.

— Поселение… «Последний Причал»… на северо-западе, у реки… — каждое слово давалось с хрипом. — Три дня назад… глубокая ночь… На нас напали… Не солдаты. Дикари.

Я слышала про эти банды. Отчаянные, злые, живут одним днём. Обычно они грызутся за еду и патроны, как шакалы. Но чтобы вот так — слаженно, будто по приказу… такого не было.

— Они были не сами по себе, — продолжил он. — Кто-то вёл их.

Холод пробежал по спине. Я вспомнила, как у аптеки хрипящие выходили из леса — слаженно, будто по команде. Теперь то же самое. Только цель другая.

— Рубили всех подряд. Не грабили даже… будто выполняли задачу.

Он замолчал, перевёл дыхание. Я ждала.

— А потом, когда всё стихло, вышли другие. В чёрном. Без нашивок.

Чёрная. Без нашивок. Та самая форма, о которой говорила Лайла. Я смотрела на этот цвет и чувствовала, как внутри всё холодеет. Не от страха — от понимания. Это не бандиты. Это что-то новое. Что-то, чего я раньше не видела.

— Они не трогали нас. Просто стояли и смотрели. А потом из-за них вышел Он.

«Он». Это было сказано так, что я сразу поняла: не просто человек — тот, кто всем заправляет.

— Он был в чёрном. Маска — гладкая, без прорезей. Стоял в стороне и просто смотрел. Без злости, без радости. Смотрел так, будто мы — часть его плана. И план удался.

Дыхание сбилось, стало сиплым, прерывистым — он уходил.

— Он сказал… велел передать дословно:

«Скажи Оливии Стоун. Её бунт имеет последствия. Эти дикари — моё орудие. Я пустил их вперёд себя, чтобы она увидела, как легко стирают тех, кто встанет между мной и моей целью. „Последний Причал“ был первым. Они не просили пощады — я её и не давал. Теперь её очередь. Но её саму возьму я. Никто другой. Это не месть. Это долг. И по этому долгу платят кровью те, кто окажется между нами».

Он замолчал.

Я смотрела на него и ждала, что он скажет ещё. Но он молчал. Лежал и смотрел в потолок — или сквозь него. Губы ещё шевелились, но звука не было. Только воздух, который выходил и не возвращался.

А потом затих и он.

Рука, вцепившаяся в край носилок, ослабла и упала. Он успел.

Я смотрела на него. На руку, которая только что сжимала край носилок, а теперь безжизненно лежала на полу. На лицо, которое уже ничего не выражало.

Кто-то сзади выдохнул. Элайджа отвернулся к стене.

Рейн подошёл и положил руку мне на плечо. Я стряхнула.

— Похороните его, — сказала я. Голос был чужой. — С остальными.

И вышла.

Я не пошла в нашу комнату. Не хотела видеть ни Рейна, никого.

Просто бродила по Хавену, пока не стемнело, а потом забралась в старую сторожку у забора — ту, где никто не бывает. Села в угол, обхватила колени и закрыла глаза.

Слова вестника всё ещё звучали в голове. «Её саму возьму я. Никто другой.» Я прокручивала их снова и снова, пытаясь найти хоть одну зацепку, хоть одно объяснение, почему он охотится именно на меня.

Но ответа не было. Только холод, только тишина, только мысли, которые грызли изнутри.

На рассвете я спустилась с вышки. Ноги затекли, спина ныла — но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.

Сначала я услышала шум. Голоса, крики — оттуда, где загоны. Люди сбились в кучу, кто-то звал остальных.

Я пошла на звук.

Я подошла к загону и ещё издали поняла: что-то не так. Слишком тихо. Слишком много людей стояло без дела.

А когда подошла — увидела.

Три наших лучших козы лежали на подстилке. Мёртвые. На шеях — одинаковые, хирургически точные разрезы. Крови почти не было — будто её собрали.

Кто-то ткнул пальцем в стену сарая. Там, выведенное чем-то тёмным, было написано:

«ЗАКОН ДОЛГА: ты должна мне больше, чем можешь отдать. К.»

Я смотрела на эти буквы и чувствовала, как внутри всё обрывается. Это была не угроза. Это была расписка. Первая плата по долгу, о котором говорил вестник. И я знала: за ней придут другие.

Люди смотрели на меня. Ждали, что я скажу. Что сделаю.

А я смотрела на коз, на надпись, на этот его «К.», который теперь будет сниться мне по ночам.

— Усильте охрану, — сказала я. — Все посты. И к загонам тоже поставьте людей.

Кто-то кивнул, кто-то побежал выполнять. Остальные расходились молча, не глядя друг на друга.

Я осталась стоять. Одна.

А потом пропали Лео и Элли.

Их хватились к полудню. Сначала никто не придал значения — мало ли, ушли по делам. Но к вечеру, когда они не вернулись, я сама собрала поисковую группу.

Мы нашли их у самой кромки леса, там, где начинается наша территория. Они сидели на земле, спиной к спине, и не двигались. Живые — но будто мёртвые.

Физически целые. Ни царапины, ни синяка.

Но Элли смотрела сквозь всех. Глаза пустые, стеклянные. Губы шевелились без остановки:

— Он знал… он знал…

Кто-то попытался напоить её водой — она не реагировала. Лео сидел рядом, молчал и мелко трясся. Когда ему дали кружку, он не смог её удержать — пальцы не слушались. Вода расплескалась по земле, а он всё сжимал и сжимал пустую ладонь.

Никто не спрашивал, что случилось. Все и так знали: это снова он. И на этот раз он залез им в головы.

Когда их уложили, в кармане куртки Лео нашли фотографию. Ту самую, что всегда стояла у них на полке — с родителями, с Элли, ещё до всего. На обороте, поверх старой надписи, кто-то вывел:

«ЗАКОН ЦЕПНОЙ РЕАКЦИИ: твоя привязанность — оружие против тебя. К.»