Живые

Глава 14

Три дня прошли — я их почти не помню.

Я делала всё, что должна была делать лидер: созывала совет, выслушивала доклады, отдаывла распоряжения. Мой голос звучал ровно, решения были взвешенными. Но внутри я была пустой. Как будто пуля, убившая его, прошла навылет и через меня.

Месть не принесла освобождения. Она принесла пустоту, которая звенела. На месте многолетней ненависти не выросло ничего — ни радости, ни спокойствия. Лишь усталость и один вопрос, мучивший меня каждую бессонную ночь:

Что теперь?

Я убила короля, но королевство не рухнуло. Фортис, который должен был развалиться вместе с Маркусом, стоял. Дымился, но стоял. Там внутри что-то происходило — я видела движение на стенах, какие-то перестроения, но что именно — никто не знал. Связные не возвращались, разведка ничего не давала. Фортис молчал. И это молчание было страшнее любого шума.

А я? Я осталась на краю поля, с пистолетом в руке и пустотой, которая не замолкала.

Рейн появился в Хавене на четвёртый день, с рассветом.

Он привёл уставших лошадей и принёс на своих плечах тяжёлую сумку — не с добычей, а с информацией: карты, записи о перемещениях новых патрулей. Я принимала отчёт, стоя у карты, на которую уже наносили новые, тревожные метки. Кивала, задавала уточняющие вопросы, но мой взгляд скользил по бумаге, не цепляясь за смысл. Я видела не линии и стрелки, а отражение своего лица в тёмном стекле окна — бледное, с тёмными кругами под глазами. Лицо призрака.

Рейн закончил доклад и замолчал.

Он не спросил меня о Маркусе. Он просто смотрел на меня. Его глаза — обычно живые, насмешливые — сейчас были спокойными. Он смотрел и видел. Он видел, что меня здесь нет.

Не сказав ни слова Терезе, которая стояла рядом с озабоченным видом, он шагнул ко мне, взял мою холодную руку в свою.

— Идём, — сказал он тихо, но так, что это прозвучало не как предложение, а как констатация факта. — Ты здесь больше не нужна.

Я хотела возразить, что нужна, что дел ещё горы, но слова застряли в горле. Его хватка была твёрдой и нежной одновременно.

Он вывел меня из дома, мимо удивлённых взглядов.

Тереза шагнула было за нами, но Рейн, не оборачиваясь, качнул головой. Она замерла на пороге. Я успела заметить её лицо — растерянное, встревоженное. Она хотела помочь, хотела спросить, остановить, сделать хоть что-то. Но не знала как. Я тоже не знала. Только смотрела на неё через плечо, пока Рейн вёл меня вверх по тропе. Она осталась стоять — маленькая фигура на фоне разгорающегося утра.

Мы поднимались на холм над озером. Туда, где в первые дни мы сами расчистили площадку среди камней — чтобы было откуда смотреть.

Ветер с озера бил в лицо, забираясь под одежду, но я почти не чувствовала холода. Я чувствовала только тяжесть в ногах и головокружение — от того, что я вообще куда-то иду.

Я перебирала в голове обрывки памяти — мать, ещё до всего, как она смеялась, запрокинув голову. Это было так давно, что казалось чужим. Чьим-то чужим счастьем. Я пыталась удержать картинку, но она рассыпалась. Вместо неё лезло другое: лицо Маркуса в последнюю секунду, его глаза, его просьба. И слова. «Он умер раньше». Что это значило?

Я гнала эти мысли — они жгли. Но они возвращались, пока ноги сами несли меня вверх.

Наверху открывался вид на всё: на Хавен внизу, с утренним дымом над крышами; на озеро — серое, спокойное; на тёмную полосу леса на горизонте, за которым лежал Фортис.

Рейн стоял у края, смотрел на озеро. Я осталась стоять посередине, скрестив руки на груди — от ветра и от всего, что было внизу. Жизнь шла, а меня в ней не было.

— Я его убила, — сказала я наконец. Голос был плоским, лишённым всякой модуляции. — Лично. Он был уже укушен. Просил об этом.

Я замолчала. В горле стоял ком — не от слёз, от сухости.

— Я думала… почувствую что-то. Хотя бы конец. Но ничего. Как будто я выстрелила в чучело. Настоящее… всё уже случилось до этого. Где-то там, без меня.

Рейн повернулся ко мне. Он не приближался, давая мне пространство.

— Я знаю это чувство, — сказал он тихо. — Когда добиваешься того, к чему шёл годами, и понимаешь, что шёл к миражу. Что твой истинный враг уже давно не там. А здесь.

Он коснулся пальцем собственной груди, чуть левее.

— Или его никогда не было таким, каким ты его видела.

Я смотрела на него и думала о другом. О том, что осталось там, внизу. О людях, которые ждут, что я скажу им, что делать дальше. О стенах, которые надо чинить. О детях, которые бегают по берегу и не знают, что там, за лесом, мир не кончается — и что однажды им придётся узнать это самим.

И о том, что я не знаю — как.

Не знаю, с чего начать. Не знаю, есть ли во мне ещё что-то, кроме этой пустоты.

— Зачем тогда всё это? — спросила я, и голос дрогнул. — Если я делала это для него… а его больше нет? Что теперь держит стены? Этих людей? Они держались на моей ярости. А ярость кончилась. Что теперь их удержит? Что удержит… меня?

Тогда он сделал шаг. Не один. Несколько. Пока не оказался прямо передо мной.

Он взял моё лицо в ладони — грубые, шершавые от тетивы и уздечки, но невероятно тёплые. Заставил смотреть на себя.

— Я, — сказал он. Просто. Как будто это было самое очевидное слово на свете. — Это нужно мне. Не Хавену, не долгу, не памяти. Мне. Ты. Живая. Не та, что мстит, и не та, что командует. А та, что стоит здесь, на краю света, и не знает, что ей делать дальше. Эта растерянная, пустая женщина, которая не знает, что делать дальше, — она мне нужна. Больше всего на свете.

Он не говорил красиво. Он просто сказал — как есть.

И это пробило то, что ещё держалось.

Всё, что я носила годами — ненависть, дисциплина, эта вечная несгибаемость, — рассыпалось.

Я задрожала — мелко, не переставая. Как струна, которую натянули до предела и отпустили.

Я позволила ему притянуть себя, уткнуться лицом в сгиб его шеи, впитать запах кожи, конского пота, дыма костра и чего-то неуловимого, что было просто им.

Я просто была. Слабой. Потерянной. Не лидером, не мстителем. Живой. Сломленной. Но живой.

— Я не помню как, — прошептала я, уткнувшись ему в шею. — Я разучилась… просто жить. Без этой чёрной дыры впереди, которая меня засасывала. Без этой цели. Я не знаю, что делать с тишиной.

— Я научу, — ответил он, и его губы коснулись моего виска, уголка глаза, где наконец выступила влага — слёзы, которые наконец пришли. — Мы научимся вместе. Не сегодня. Сегодня… просто будь здесь. Со мной. Дай мне быть тем, за что ты можешь ухватиться, пока буря внутри тебя не утихнет.

Я кивнула. Слов не было.

Он не повёл меня вниз сразу.

Мы оставались на башне до самого вечера, пока солнце не превратило озеро в расплавленное золото, а потом в чёрную, звёздную бездну. Он просто держал меня, завернув в свой плащ, согревая своим дыханием и теплом тела.

Он не заговаривал пустых слов. Иногда тихо рассказывал о глупостях — о том, как его лучший скакун боится лягушек, о странных находках в забытых домах, о смешной привычке одной из его разведчиц напевать под нос в самые опасные моменты. Он говорил, и это держало меня.

Когда холод стал пробирать до костей, он поднялся, протянул мне руку.

— Пора.

Я шла, почти не чувствуя ног. На полпути он остановился, посмотрел на меня, потом, не спрашивая, подхватил на руки и понёс вниз по узкой тропе. Я не протестовала. Закрыла глаза и прижалась к его груди, слушая ровный, уверенный стук его сердца.

У подножия холма кто-то окликнул нас — кажется, Лео. Он нёс ведро с водой, замер, увидев меня на руках у Рейна. Я ждала вопроса, удивления, хоть чего-то. Но он просто отвернулся, будто не заметил. Только кивнул Рейну — коротко, по-своему.