Живые

Глава 7

Холод был внутри. Во всём теле. В груди, в ногах, в пальцах. Тот самый, что пришёл после выстрела и не уходил.

Перед глазами — лицо мамы. Ствол. Глаза Кайдена.

Я шла, не разбирая дороги. Спотыкалась, падала, поднималась. В лёгких жгло, пальцы ног онемели.

Я шла. Потому что если остановлюсь — упаду и не встану.

Белое платье, когда-то ослепительное, а теперь покрытое лесной грязью, с тёмно-бурым пятном на боку — там, где проволока полоснула по коже, — висело на мне приговором. Оно было сшито безупречно, по фигуре, и в этом заключалась самая изощрённая насмешка Маркуса. Каждый шов кричал о том, какой идеальной, покорной невестой я должна была стать. Пыльное кружево рвалось об острые сучья, а подол, расшитый жемчужными бусинами, волочился по щебню, превращаясь в жалкую тряпку. А на ногах — массивные, ботинки, в которые я втиснулась в той уборной, спасая секунды для побега.

Я посмотрела на себя: сверху — то, что они хотели из меня сделать. Снизу — то, что помогло сбежать.

Я не плакала. Слёзы застыли где-то в горле. В голове стучал единственный ритм: беги. Спрячься. Но вспышки пробивались: лицо мамы. Ствол Маркуса. Кайден — его глаза после выстрела. Ужас. Бессилие. Соучастник.

Я бежала, пока не кончились силы. Потом шла, пока не кончилась земля под ногами. Лес принял меня — тёмный, мокрый, равнодушный.

В какой-то момент мне показалось, что между стволами кто-то стоит. Тень. Знакомый силуэт. Кайден.

Сердце пропустило удар. Я замерла, вгляделась — и только тогда поняла: это сук. Кривое дерево. Игра света и моего больного сознания.

Но слово уже вырвалось. Хриплое, злое, обращённое в пустоту:

— Видишь? — я ткнула в грязь на платье, в кровь на боку. — Это её смерть. Мой побег. А ты — тот, кто дал этому случиться. Не отец. Ты. Своим согласием. Своим молчанием. Своей подписью на бумаге, которая отправила меня в это платье.

Тишина.

Сук молчал. Лес молчал. Только где-то далеко хрустнула ветка — то ли зверь, то ли ветер.

Я закрыла глаза и пошла дальше. Разговаривать с деревьями — не самый страшный итог этого дня.

От слов не стало легче. Стало пусто.

Лес кончился. Начались дома. Пустые, тёмные, мёртвые.

Я свалилась в тёмный проём подъезда — такого же, как те, мимо которых нас вели в Фортис восемь лет назад. Тогда я смотрела на них с любопытством. Сейчас прижималась спиной к холодной плитке, молясь, чтобы никто не вышел.

Тряслись руки. Здесь, в темноте, меня наконец накрыло. Я сжалась в комок, закусив кулак. Не было звука, только сухие, болезненные спазмы. Я оплакивала маму. И себя — ту, которая ещё утром верила, что можно остаться собой и выжить.

С рассветом пришёл голод. И жажда. Они не спрашивали — они диктовали. Я выползла на свет — слепящий, враждебный. Мой мир сузился до примитивных целей: вода. Еда. Укрытие.

Ботинки стучали по камням. Уроки Кайдена и моё, давно забытое, чутьё всплывали автоматически: двигайся от укрытия к укрытию, слушай птиц.

Но птиц не было. Был только ветер.

Я остановилась — и увидела её. Пустую банку из-под тушёнки, проржавевшую, но не до дыр. Валялась у стены, рядом с кучей старого тряпья.Кто-то сидел здесь, ел, пил. Ушёл.

А в паре шагов, на обломке бетонной плиты, стояла бутылка воды. Пластиковая, мутная, но почти полная. Слишком чистая. Слишком вовремя.

Я смотрела на неё долго. В голове шевельнулось что-то — осторожность, страх, память о ловушках Фортиса.

Но горло саднило так, что думать стало некогда.

Я отвинтила крышку и пила, давясь, не в силах остановиться.

Бутылка опустела. Я смотрела на неё, на банку, на тряпьё — и не могла заставить себя двинуться дальше. День тянулся бесконечный и серый. Я уже подумывала, что смерть будет милосерднее этого медленного распада.

Шаги я услышала не сразу.

Не одиночные. Не беспорядочные. Чёткие, приглушённые, распределённые — шаги группы. Я метнулась в ближайший проём, прижалась к стене. Из-за угла вышли люди.

Не солдаты Фортиса. Одежда — лоскутная, практичная. Оружие — кто с луком, кто с обрезом. Самодельное, но опасное.

Они шли рассредоточенно, но держались группой. Между ними шла тихая перепалка:

— …ничего там нет, я говорил. Пустая трата сил.

— Слушай сюда, молодой. Тишина в воздухе другая. Чувствуешь?

Лидер остановился, подняв руку. Высокий, сутулый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Его глаза, светлые и острые, медленно скользнули по фасадам — и остановились на тёмном проёме.

Я поняла, что меня выдал силуэт. Или блеск бледной кожи. Или удача кончилась.

— Вон там. Замерли. Похоже на человека.

Они окружили проём молча. Я выпрямилась, сердце колотилось где-то в горле. Инстинкт дёрнул тело в стойку — но ноги подкосились. Мир поплыл.

— Осторожно, она… — кто-то бросился вперёд, но лидер жёстко отсек его движением. Фраза повисла, не законченная.

Он смотрел на меня. На это грязное, порванное белое платье, на жуткий контраст с грубыми ботинками. Наверное, видел страх. Я чувствовала, как он разъедает изнутри.

— Кто ты? — спросил он просто. Голос низкий, хриплый.

Я молчала.

— Одна? — он окинул взглядом пустоту.

Я не ответила.

Он посмотрел на платье. На ботинки. На мои руки. На лицо.

— Из Фортиса, — сказал он негромко, скорее себе, чем мне.

Среди группы прошёл шёпот — удивлённый, недоверчивый:

— Фортис…

— Из Фортиса? Не может быть. Оттуда не уходят живыми.

— А она ушла. Или… выпустили?

— Не просто беглянка, — лидер — Гай, как я позже узнаю — не отводил от меня глаз. Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, по шее, по рукам. Остановился на ссадинах на пальцах — следах от недавней работы со снаряжением, от побега через дыру в заборе. Потом на ногах — на грубых ботинках, которые так нелепо торчали из-под белого подола.

Он хмыкнул. Коротко, без насмешки.

— Ботинки боевые. А платье — свадебное. — Он покачал головой. — Интересный у тебя гардероб, девочка.

Я с трудом выпрямилась, опираясь спиной о холодную плитку. Ноги дрожали, подкашивались, но стоять было легче, чем лежать под их взглядами.

Он сделал шаг ближе, рассматривая меня уже внимательнее, профессиональнее.

— В стойку дёрнулась, когда нас увидела. Рефлекс. Тебя учили. — Пауза. — Но недолго. Или не хотели учить по-настоящему. Потому что смотришь ты не как солдат. Солдаты по-другому смотрят на тех, кто их окружил. Они уже не видят людей — только цели, только слабые места.

Он встретился со мной взглядом. В его глазах не было злобы — только спокойное, внимательное изучение.

— Ты из Добытчиков? Нет, не похоже. Слишком… чистая для Добытчика. Не в смысле платья, — он усмехнулся, кивнув на грязный подол, — а в смысле взгляда. Добытчики после первого года по-другому смотрят. У них глаза… мёртвые, что ли. А у тебя живые. Злые, но живые.

Он помолчал, соединяя детали.

— Значит, ты не из тех, кого с детства перемалывают в Фортисе. Ты попала туда позже. Может, год-два назад. Успела чему-то научиться, но не успела сломаться. А потом что-то случилось. И ты сбежала. Прямо в день свадьбы. В этом платье. В день, когда должна была стать одной из них.

Он снова посмотрел мне в глаза. Теперь — жёстче.

— И ты не просто сбежала. Ты что-то знаешь. Или что-то сделала. Такие, как ты, просто так не бегут. Я прав?

Я молчала. Но, видимо, моё лицо сказало всё за меня.

Гай смотрел на меня ещё долгую секунду. Потом кивнул — то ли мне, то ли своим мыслям.

— Из Фортиса просто так не сбегают. И просто так не молчат. Значит, либо не помнишь, либо боишься. Не время для разговора в такой обстановке.

Он повернулся к своим, бросил коротко: