Жругр. Будем жить!

О том, как Саша оттягивался в клубе

Субботний вечер. И вот опять

Я собираюсь пойти потанцевать.

Я надеваю штиблеты и галстук-шнурок

И запираю свою дверь на висячий замок…

Снова и снова играла в голове древняя рок-песня при непосредственном приближении вечера пятницы — праздничного дня офисных работников. «Вечер не обещает быть томным,» — обрадовался Саша, обнаружив на вибрирующем гаджете ухмыляющуюся рожу Скифа. Бонвиван и гуляка Скиф любил ударно выпить, хорошо развлечься, снять телок и отдохнуть с ними на хате. Звонил он обычно с предложением.

— Саша, как ты? Выпьем сегодня? — загремел в трубке звучный бас.

— С удовольствием! — признался Саша, изрядно утомленный бесконечной чередой клиентов, тренингов и продаж. К концу недели ему уже не хотелось ничего продавать, хотелось покупать — алкоголь, веселье, счастье. Друзья договорились встретиться вскоре возле бара на Думской и Саша поспешил на выход, чтобы поскорее перестать видеть озабоченные и осточертевшие рожи любимых коллег.

На выходе из метро его аплодисментами приветствовала группка людей, образовавшая живой коридор. Они с наигранной веселостью хлопали в ладоши и кричали «Добрый вечер!» «Жизнерадостные шизики!» — удивился Саша, поворачивая налево, в аркаду колонн Гостиного двора. Под ногами хлюпала морозная слякоть, извечный питерский дождь размывал рассеянную в воздухе токсичную аэрозоль из выхлопных и угарных газов, а хмурое идеально серое пластиковое небо висело так низко, что не оставляло лучам солнца ни единого шанса. У дверей бара Саша не нашел друга. Какой-то парень с разбитой губой валялся в луже неподалеку от входа, его поочередно хлопала по обеим щекам ярко накрашенная девица в шерстяных фиолетовых колготках с рассыпающимися цветными брызгами на голове. Скифа нигде не было. Саша загляделся на девушку. Внезапно тяжелая рука накрыла его плечо.

— Скиф! — обернулся Саша. — Вот леший! Как снег на голову. Как у тебя так получается?

— Элементарно, Ватсон! — парировал Скиф. — Я просто не торможу посреди дороги, разглядывая посторонних самок.

Со Скифом Саша познакомился лет пять назад в «Койот-баре» — тот, бухой в зюзю, просвистев по пьяной лавочке кошелек, бегал по клубу и просил у незнакомых людей одолжить денег. Естественно, был последовательно посылаем сеять доброе и вечное квадратно-гнездовым способом. Однако Саше, его растрепанная шевелюра и красный галстук поверх ямайской рубашки внушили подспудное доверие, ну не может такой весельчак быть банальным разводилой! — что он без колебаний вынул из кошелька недавнюю получку. Вместе с деньгами, возвращенными на следующий день, Саша в довесок получил друга.

Пройдя через линию (Маннергейма) фейсконтроля, друзья вклинились в ароматную толпу. Мужчины, женщины, пухлые и худосочные, мясо, лимфа и кровь терлись друг об друга в клубящемся чаду разноцветных огней. Казалось их вообще ничего не беспокоило: ни дефолт, ни атака, ни другие непорядки последних дней. Решил забить и Саша.

— «Еще мартини?» — пошутил Скиф.

— Нет, «белый русский», — на полном серьезе ответил Саша.

— Тогда я черный.

Миниатюрная барменша, с торчащими сквозь синтетическую белизну сосками, неуловимо мелькала между бутылок. Еще через четверть часа друзьям, наконец, удалось обратить на себя ее внимание.

— За встречу!

— За жизнь!

— За нас!

— Знаешь, в чем отличие русской феминистки от западной? — начал свои обычные приколы Скиф. — Русская феминистка желает от мужчины получать, но не хочет давать. Ты приглашаешь ее на курорт, оплачиваешь ресторан, билеты и гостиницу, и когда вы уже лежите в бунгало под балдахином, она тебе сообщает: прости, дорогой, я еще не готова к близости! Давай лучше съездим в Диснейленд! Западная же феминистка платит в ресторане из собственного кармана, а потом сама тебя приглашает: «Знаешь, что я решила? Пойдем трахаться! Но вначале, будь добр, подпиши договорчик — с тебя три оргазма, два куннилингуса, и чтоб никаких миссионерских и собачьих поз! Ты читаешь договор, а там мелкими буквами приписано: невыполнение условий договора приравнивается к изнасилованию».

— Хахаха, — засмеялся Саша, поднимая бокал. — За баб!

— За русских баб!

Они взяли еще. На этот раз Саша пил «черный русский», а Скиф белый.

— У меня много баб было, — хвастался Скиф, — так вот я тебе как на кресте, ну, или на магендовиде, скажу — русские бабы самые лучшие! Знаешь, говорят, что русская народная душа — женщина! Так вот, я бы не отказался ее трахнуть! Она ж, поди, сладкая, русская душа-то!

— А теперь — за бизнес! — предложил Скиф. — У меня намечается проект на сотни лимонов. Как заведется — будешь работать со мной. Сможешь бросить свой унылый офис, перестать продавать чертей и начать загребать реальные баблосы.

Друзья выпили. В следующий раз, когда Саша осмотрелся, цветные пятна уже носились как сумасшедшие по комнате, описывая сферические круги. Пол, потолок, сцена — все помещение вертелось, переворачиваясь с ног на голову. «Кажется, я пьян», — осознал Саша и громко произнес:

— Кажется, я пьян!

Только жесткий музыкальный бит и шум толпы отозвались в ответ. Он обернулся — друга не было. «Наверное, пошел отлить», — решил Саша и отправился, выписывая вензеля, к дребезжащему от басов танцполу.

На танцполе был аншлаг. Плотная масса людей содрогалась мясистым студнем. Брюнетки и блондинки били тяжелой артиллерией духов и пота. Их заманчивые тела с колыхающимися грудями, животами, попами соблазнительно дергались в ритмичном буги-вуги. Парни остервенело крутили мускулами, девушки — прелестями. Немного потанцевав, Саша почувствовал усталость и отчуждение от «потных и мокрых рыл» и шаг за шагом стал пробиваться к стеночке, к стеночке, подальше от орущих динамиков.

Там он ее и заметил.

Еле заметной тенью она стояла возле кирпичной стены клуба, куда свет софитов практически не доставал, и смотрела в себя. Черный топик и белая короткая юбка облегали тонкую девичью фигуру, копна роскошных рыжих волос водопадом стекала по груди, а длинная челка свисала над огромными, безразлично расфокусированными глазами, не замечающими ни мелькающих огней, ни скачущих в безудержном экстазе людей, ни сосредоточенно разглядывающего ее парня. Она отчетливо выступала из общей массы — нет, не внешним видом, вполне заурядным по нашим временам, а глыбой молчания и тишины, нависшей над ней. Саша понял — это она, та девушка, от которой сердце испуганно замирает. Саша сразу ее узнал.

Для Саши существовало три категории женщин: женщины-человеки, годящиеся в подружки-собеседницы, женщины-однодневки, годные для одноразового секса, приятно греющего самолюбие; и еще были они — нимфы, девушки-небожительницы, понуждавшие сердце ускорить темп, а сознание — затмиться сладкими грезами. В последних Саша влюблялся. Без памяти. Без остатка. Без ума. Их видно было сразу — по огромным глазам, наполненным не понятным никому, включая их самих, смыслом. Что это был за смысл, Саша объяснить не мог, но чуял его безошибочно, за версту. К сожалению, заканчивались такие любовные истории болью и разочарованием, но разве не в этом заключается смысл любви — в трагедии? Впрочем, Саша оставался неутомимым оптимистом и всегда надеялся на чудо. Как же иначе?

Вот и сейчас, при виде девушки с кротким взором, устремленным внутрь, одиноко прислонившейся к стене, Сашино сердце сжалось и подало упреждающий сигнал — осторожно, опасность! Так бывает в жизни — идешь ли на работу, тусишь или танцуешь и вдруг мелькнет такая нимфа, что сердце падает. И всегда это случается неожиданно — Саша уже намеревался ехать домой смотреть футбол и, если бы не этот неутомимый тусовщик Скиф, так и не оказался здесь этой ночью.