Ловелас 3

21

В Лос-Анджелесе уже по-настоящему ощущалось Рождество — то особенные калифорнийское, в котором никогда не бывает снега, но всё равно где-то тянет хвоей, корицей и предвкушением. Воздух был тёплый, сухой, с лёгкой влажностью со стороны океана. Градусов так тринадцать, пятнадцать. Над Сансетом висели гирлянды. На пальмах — красные банты. В витринах виднелись сугробы из ваты. Все это производило странное впечатление, словно китайская кухня — сладкое с кислым, приправленное все соленым.

На парковке перед зданием офиса протестующих не наблюдалось, зато стояло несколько грузовых автомобилей.

— Босс, у нас тут что — съезд дальнобойщиков? — Гвидо тихо присвистнул.

И было от чего удивляться. Из одного фургона грузчики в комбинезонах выгружали ящики с шампанским — деревянные, с трафаретными надписями «Moët et Chandon». Из второго — что-то длинное, упакованное в брезент, явно тяжёлое. Двое рэднеков ругались над этим длинным, пытаясь развернуть его в дверях.

Я перешагнул через моток электрического кабеля, кинутый прямо на тротуар, поздоровался с вышедшими охранниками. Люди Гвидо бдили и это радовало.

В холле творилось то же самое, что и на улице, только в концентрированном виде. Коробки, какие-то разобранные конструкции… В углу уже вовзышалась искусственная елка, у дальней стены холла, рядом со стойкой ресепшен, монтировали огромный рождественский стенд для фотографий “Ловеласа”.

И посреди этого светопреставления, уперев руки в боки, стояла Китти. Я её не сразу узнал.

Она сделала новую укладку — короткую, волной, по-голливудски, в духе той причёски, что носила сейчас Лорен Бэколл. Раньше у неё были собранные сзади тёмно-каштановые волосы, всегда строго, всегда аккуратно. Теперь — лёгкая, чуть взъерошенная волна, спадающая на скулу. И платье: не её обычные юбка плюс блузка, а тёмно-зелёное, в тон глаз, с узким лифом и короткими рукавами-фонариками. На запястье — тонкие золотые часики, которых я раньше у неё не видел. Заметила меня — и улыбнулась так, что я понял: укладку и платье она сегодня сделала для меня!

— Кит! — Она шагнула ко мне, не дойдя двух шагов, остановилась. Хотела обнять, но в холле было слишком много чужих глаз, и она сдержалась. — С возвращением. Всё ли хорошо прошло в Новом Орлеане?

— Всё прошло отлично, — сказал я. — Даже лучше, чем ожидал.

Она быстро посмотрела мне в глаза — и я понял, что она поняла: «лучше» означало то самое «лучше», о котором при посторонних не разговаривают. Кивнула.

— Замечательно. Тогда пойдём, я тебя кое с кем познакомлю — Китти позвала стоявшего к нам спиной молодого русого парня, что возился возле одного из ящиков, перекладывая кипу пластинок. — Это — Фрэдди. Наш диджей на вечер.

Парень обернулся и сразу развел руками:

— Кит это ты?!

— Брукс??

Я узнал парня — сосед, рядом с которым я жил у миссис Кэсседи. Музыкант. Еще таскал его пьяным, укладывал спать. Фрэдди изменился. Отрастил небольшие усы, стал модно одеваться - черная рубашка с большие отложенным воротником, брендовые джинсы…

— Так это тебя показывали по ящику?? Мы с миссис Кэсседи даже поспорили. Она все не верила.

— Да, теперь выпускаю журнал.

— Круто! Слышал про Ловеласа, но еще в руках не держал.

— Вы знакомы? — удивилась Китти

— Да, были соседями.

— Я теперь на радио работаю — похвастал Брукс — Ди-джеем.

— А тут как?

— Наняли на шабашку через одно агентство. У вас тут какая-то крутая вечеринка будет?

— Да, будет — согласился я — Лучшие люди города. Показывай, что крутить нам будешь.

— О, программа отличная, Кит. Я подобрал всё самое горячее. — Брукс принес пластинки, которые перебирал ранее. — Вот, начнём. «Delicado» — латинская инструменталка, Перси Фейт, идёт уже полгода в верхней десятке, под неё прекрасно танцуют все. Медляк. Дальше — Джорджия Гиббс, «Kiss of Fire». Потом «Wheel of Fortune» Кэй Старр — она этим летом всю Америку покорила. А ещё у Кэй Старр совершенно новенькая, «Comes A-Long A-Love», очень быстрая, отличная для танцпола. И обязательно — Джо Стаффорд, «You Belong to Me», она сейчас на первой строчке в Билборде. Это из самого свежего. Дальше у меня в запасе Перри Комо, Розмари Клуни, Эдди Фишер…

Я слушал его и кивал. Он перечислял всё то, что в эти месяцы крутили во всех ресторанах, барах и танцевальных клубах Соединенных Штатов. Безупречная программа.

Только…

Только меня от этого слегка заколачивало изнутри. Не от того, что эти песни плохие — нет. Они были хорошие. Многие — очень хорошие. Но это было всё то же самое: танго-ритмы, латиноамериканские инструменталки, медленные баллады с большим оркестром, попса с бэк-вокалистками, ну и джаз с блюзом. Гладкое. Оркестрованное. Аккуратное. Мужчины во фраках. Дамы в перчатках до локтей. Между танцующими парами — приличное расстояние. Нудятина!

А мне хотелось — скорости и энергии. Мне хотелось, чтобы ударник садил три такта простого ритма, гитарист рвал струны на «Гибсоне», и пары на полу выгибались и подпрыгивали так, чтобы трусы у девок было видно. Да, мне хотелось рок-н-ролла.

Только вот его еще нет.

Я попытался вспомнить, что мог. В начале 90-х, когда только появились компакт-диски и возможность записывать их на компьютере — как тогда говорили “нарезать” — я сделал себе несколько сборников. Один был рок-н-ролльный, с самодельной обложкой, распечатанной на принтере. Что у меня там было?

Элвис? Нет, “Король” примется клепать хиты только через пару лет. А до него кто был? Насколько я мог вспомнить, всё начиналось с негров. Чак Берри и Литл Ричард. И они уже должны были что-то наваять.

— Слушай, Фрэдди, — сказал я. — А есть у тебя что-нибудь Чака Берри?

Он моргнул.

— Кого, прости?

— Чак Берри. Гитарист такой, сам поёт. Чёрный. С юга, кажется.

Брукс добросовестно подумал. Лицо у него было такое, какое бывает у школьника-отличника, когда учитель неожиданно спросил из непройденного материала.

— Не слышал. Может быть, он какой-то… местечковый? Из тех, кто играет в кабаках для своих?

— Возможно. А Литл Ричард?

— Литл Ричард? — Он покачал головой. — Не припомню. А кто это? И почему он “маленький”?

— Тоже чёрный исполнитель, невысокого роста. Молодой парень, очень громкий, орёт со сцены.

— Кит, я слежу за чартами Билборда, но таких имён не встречал. Может, они только начинают.

«Или ещё не начинают», — подумал я. С Чаком Берри я мог промахнуться, как и с Элвисом на пару лет. Литл Ричард, тоже ещё небось на церковных собраниях поёт. Но что-то же должно быть!

— Ладно, — я зашёл с другой стороны. — А есть у тебя что-нибудь свеженькое — где простой ритм четыре четверти, барабан долбит, электрогитары на переднем плане? Пусть даже неотшлифованное, но быстрое.

Брукс опять задумался.

— Знаешь… — Он пощёлкал пальцами. — Я слышал черновую запись одной вещи. Этой осенью ребята из «Эссекс Рекордс» давали послушать у себя в студии. Песня называется «Rock Around the Clock». Авторы — Макс Фридман и Джеймс Майерс. И как раз ритм там — четыре четверти, простой такой, и гитара примитивная… Бам-бам, дзынь-дзынь, в общем, забавная вещь. Но продюсерам она не понравилась — сказали, слишком вульгарная и без души. На прилавки её, кажется, не выпустили.

Я улыбнулся. У меня в груди что-то ёкнуло — приятно ёкнуло.

«Rock Around the Clock». Конечно. Я её отлично помнил. Билл Хейли потом её сделает мировым хитом. А пока, значит, авторы носятся со своей песней, продюсеры воротят нос, пробную запись никто из лейблов не покупает.

— И вот еще, вспомнил песню. Rocket 88. Тоже 4 на 4

— Кто ее поет?

— Айк Тернер. Там с пластинкой скандал был.