Ловелас 3

20

Мы выскочили в задний двор так, будто за нами гнался не полудюжины бандитов, а целая преисподняя со всей своей ездовой кавалерией в виде адских рыцарей. Дверь Гвидо за собой не захлопнул — просто толкнул и понёсся через двор, перемахнув через провал в штакетнике одним длинным прыжком. Я за ним. Жестяная коробка в кармане, револьвер в правой руке. Шарф на лице, кепка съехала на ухо. Снег летел в глаза мокрыми хлопьями.

— За мной, босс! — на бегу крикнул Гвидо. — Не к машине! Не к машине!

Я не сразу понял. На бегу понимать вообще трудно. Логика догоняет тебя через шаг.

— Почему?!

— Если побежим к ней по прямой — нас там и положат. Не успеем завести!

Сзади за домом загремело: дверь, шаги, крики, в которых каждое второе слово нецензурное. Их было трое или четверо...

Гвидо рванул не направо, к нашему «Бьюику», а налево. В переулок, узкий, как кишка, между двумя сараями. Я понёсся за ним.

Переулок вывел нас в проходной двор — мокрое бельё, повешенное какой-то отчаянной хозяйкой явно ещё до снега, теперь висело тяжёлыми ледяными простынями. Гвидо нырнул под одну, я — под другую. Простыня хлопнула меня по лицу, оставив на щеке мокрый след. Сзади послышался тот же мат и, секундой позже, выстрел.

Пуля чавкнула в дощатую стену сарая в полуметре от моей головы.

— Вправо! — рявкнул Гвидо.

Мы свернули в проход между двух домов, такой узкий, что приходилось бежать боком. Воняло мочой и помоями. На полу — куски льда вперемешку с битым стеклом. Я задел плечом ржавую водосточную трубу, та загудела на весь проход.

Ещё выстрел. Этот ушёл вообще куда-то в небо — стрелявший палил вслепую, через дворы, на удачу.

Мы вылетели в следующий переулок. Гвидо тут же повернул налево. Змейкой бежит, продуманный. Если бы не утренние зарядки, я бы уже задыхался. Но в груди жгло и в ушах гудело — то ли от бега, то ли от близкой стрельбы.

Гвидо вскинул револьвер, выстрелил назад. Явно наугад, просто чтобы пугнуть погоню.

Мы петляли. Не как преследуемые — как охотники, которые хотят спутать след. Гвидо двигался уверенно — я понял, что он действительно запомнил район, пока мы тут катались. У него вообще была одна замечательная особенность: он на новой территории сразу строил в голове карту, и эта карта в нём держалась без бумаги.

В очередном дворе — каркас старого автомобиля без колёс, на кирпичах. Гвидо нырнул за него, я — за ним. Замерли. Дыхание клубилось из носа белым облаком, и я машинально прикрыл лицо рукавом — чтобы пар не выдал.

Где-то — две улицы назад? Три? — кричали. Голоса разделились. Кто-то побежал в одну сторону, кто-то в другую. Кто-то остался у дома — там, у бочки, наверняка хлопотали над тем, кому Гвидо вмазал рукоятью.

— Они нас потеряли, — хрипло сказал Гвидо. — Снег.

Тот действительно валил — заряд за зарядом, без передышки. Видимость — шагов десять, не больше. Наши следы за нами тут же затирало.

— Сколько до машины?

— Два квартала. Но обходом.

— Идём.

Мы пошли. Уже не бежали — шли быстрым шагом, как двое замёрзших работяг. Я вспомнил, что надо опустить кепку пониже. Поправил шарф. Револьвер сунул в карман куртки, но продолжал держать палец на спусковом крючке. Если что, пальну прямо так. Второй рукой придерживал коробку. Там что-то звякало.

Ещё переулок. Ещё двор. Ещё проход. Гвидо вёл уверенно, не сомневаясь, и через минут пятнадцать этой дрожащей петли мы наконец вышли к нашему карману у трёхэтажек.

«Бьюик» стоял на месте.

Я никогда в жизни так не радовался виду облезлого серого корыта. Колёса целы. Стёкла целы. Дворники всё ещё свои, разные. На капоте — толстая шапка снега, его за это время навалило прилично.

Гвидо обошёл машину быстрым взглядом. Заглянул под бампер. Под передние арки. Это была привычка, которая у людей определённой профессии вырабатывается раньше, чем привычка завязывать шнурки. Удовлетворённо кивнул, скину снег рукавом, открыл дверь, плюхнулся за руль. Я скользнул на пассажирское.

Стартер захрипел. Раз. Два. Я внутренне сжался — ну, ради бога, давай — и на третьем мотор откашлялся и завёлся. Гвидо очень осторожно, без газа, выехал из кармана, включив дворники на полную. Покатил по улице — медленно, быстро тут и не разгонишься.

Только когда мы свернули на широкую улицу и проехали два светофора, я почувствовал, что меня немного отпустило.

— Ушли, — выдохнул Гвидо.

— Ушли.

Я вытащил коробку. Положил на колени. Жестяная, продолговатая, перетянутая крест-накрест широкой клейкой лентой, потемневшей от времени. На крышке — стёртый рисунок какого-то старого табака, вроде «Принц Альберт» или ещё что-то в этом роде. По размеру — чуть меньше книги.

Руки у меня тряслись. Заметно. Я сжал кулак, посмотрел на пальцы — нет, не унимаются. Это был отходняк. Адреналин уходил, и тело предъявляло счёт за всё, что только что случилось.

Достал нож. Вскрыл ленту — не по одному обороту, а сразу, наискосок. Снял крышку.

И на минуту забыл, как дышать.

Внутри, плотно, до самого верха, лежали драгоценности.

Не кучей — нет, было видно, что укладывали аккуратно, бережно, перекладывая каждую вещь тонкой папиросной бумагой, которая теперь пожелтела до табачного цвета. Я снял верхний лист — и в глаза мне ударил блеск.

Сверху лежало колье. Изумруды — крупные, тёмно-зелёные, в окружении мелких бриллиантов — на тонкой золотой цепочке, оправленной так, что каждый камень держался в маленькой, как лепесток, оправе. Я знал ровно столько в драгоценностях, чтобы понимать: это очень, очень дорогая вещь. Под ним — второе колье, попроще, тоже с изумрудами, но помельче. Под вторым — третье, в форме плетёной змейки, и в её пасти — единственный, зато огромный камень.

Я медленно, осторожно, как разбирают коробку с бабушкиным фарфором, перебирал. Два кольца — широкие, золотые, с центральными бриллиантами размером с горошину. Мужской перстень — массивный, тёмного золота, с большим овальным камнем, чёрным, как дёготь. Я не сразу понял, что это. Не оникс. Слишком глубокий цвет — внутри камня будто пряталось что-то ещё. Может, шпинель. Может, гранат-альмандин. Не разберу.

Жемчужные бусы — длинные, в три ряда, жемчужины крупные, ровные, с тем тёплым отливом, какой бывает только у настоящего, не выращенного жемчуга. Серьги — пара, под одно из колье. Браслет с гравировкой и мелкими сапфирами по ободу. Брошь в форме вензеля — буквы, переплетённые так искусно, что я даже не сразу разобрал, какие именно. Кажется, «М» и «А».

Гвидо, который вёл машину, всё это время скашивал глаза вправо. Я видел, как у него поднимаются брови.

— Босс, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Я вопросов лишних не задаю?

— Не задаёшь.

Помолчал. Перевёл взгляд снова на коробку. У него хватило выдержки не просвистеть, но, по-моему, только потому, что он держал себя в руках.

— Старые, — сказал он наконец. — Прошлого века, если не позапрошлого.

— С чего ты взял?

— Оправа. — Он кивнул на кольцо с бриллиантом, которое я держал. — Сейчас так не делают. Сейчас огранка тоньше, и ободок иначе сидит. Это работа века девятнадцатого. Может, начало двадцатого. И вон тот перстень — тоже. Корона над камнем. Видишь?

Я пригляделся. Над чёрным камнем действительно был миниатюрный рельеф — что-то вроде маленькой короны с тремя зубцами.

Машина остановилась на светофоре, загорелся красный свет.

— Можно? — спросил итальянец

Я осторожно передал коробку. Тот быстро перебрал драгоценности.

— И клейма, — Гвидо покачал головой.

Я забрал коробку, повертел верхнее кольцо в пальцах, поднёс к окну, ловя свет. На внутренней стороне — мелкое, тонкое, выбитое клеймо. Что-то узкое, длинное, с буквами, которые я не сразу разобрал.