Ловелас 3

18

Самолёт тряхнуло на посадке так, что у меня внутри что-то ёкнуло — то ли остатки адреналина, то ли просто желудок напомнил, что давно пора кормить. Гвидо рядом всхрапнул и проснулся, ошарашенно моргая.

— Уже?

— Да, — кивнул я, расстёгивая ремень и глядя в иллюминатор — Причаливают к “кишке”

— Первый раз такую вижу. Обычно автобусами…

— Они недавно появились.

Народ в салоне зашевелился, потянулся за сумками с верхних полок. Я не торопился. Сидел, смотрел в иллюминатор, как по бетонке катятся капли — здесь тоже, оказывается, накрапывает. И ждал, когда Анжелина пройдёт мимо в свой служебный отсек.

Она прошла. Скользнула взглядом — будто случайно, будто обычная вежливая стюардесса провожает обычного пассажира. И не скажешь, что полчаса назад она бурно кончала в туалете самолета. Как говорится в одной пословице, невозможно обнаружить три вещи — след рыбы в реке, след змеи на камне и след мужчины в женщине.

Я дождался, пока основной поток пассажиров выйдет, пристроился в хвост. У выхода стояли две стюардессы. Анжелина и ее коллега. Прощались с каждым пассажиром. Белозубая улыбка, сложенные ладошки. Have a nice day. Я задержался ровно на секунду, когда вторая стюшка отвлеклась на Гвидо.

Поднял руку на уровень груди — так, чтобы видела только она. И покрутил пальцем в воздухе, будто набираю номер на дисковом аппарате. Один оборот. Второй.

Анжелина вспыхнула. Залилась пунцовым, как школьница на первом свидании, — даже шея под воротничком пошла розовыми пятнами. Улыбка её на мгновение из дежурной превратилась в живую, испуганную, счастливую. Она едва заметно кивнула и тут же опустила глаза в пол, делая вид, что разглаживает несуществующую складку на форме.

Я подмигнул и пошёл к выходу.

В рукаве меня догнал Гвидо. Шёл рядом, посматривал искоса, и я кожей чувствовал — сейчас выдаст что-нибудь.

— Босс, — наконец не выдержал он, — я, конечно, человек простой, но… она что, на тебя запала?

— С чего ты взял?

— С того, что покраснела до пяток — Он покачал головой с искренним недоумением. — Поражаюсь я вам, босс. Реально поражаюсь. С одного журнальчика глянцевого — трусы готова снять. Это что у вас за магия такая?

Уже сняла, — мысленно ответил я. И ещё снимет. Не один раз.

Вслух сказал другое:

— Просто я улыбаюсь людям, Гвидо. Попробуй как-нибудь.

— Я улыбаюсь!

— Ты скалишься. Это разные вещи.

Он обиженно фыркнул, и дальше мы пошли молча — через гулкий зал прилёта, мимо табло с рейсами, к стойке пересадки. Здесь нам предстояло болтаться около часа.

Гвидо смотался за хот-догами, я взял два стакана американо, и мы засели у окна, глядя, как по полю бегают наземные службы в ярких жилетах. Дождик усилился. Где-то на горизонте мигали зарницы.

— Не нравится мне эта погодка, — пробурчал Гвидо, жуя — Как бы не отменили рейс.

— Долетим.

— Я не про долетим. Я про то, что в Орлеане сейчас, наверное, ещё веселее.

Объявили посадку. Мы потащились к гейту — там уже выстроилась вялая, помятая очередь людей, которым этот рейс достался не от хорошей жизни.

В самолёте Гвидо плюхнулся в кресло, оглядел салон с видом охотника на новой территории и подтолкнул меня локтем:

— Ну что, босс? Тут тоже есть кого… застолбить из стюшек?

Я лениво обвёл взглядом экипаж. Три девушки. Одна — с лицом, на котором лет десять как поселилась усталость и съезжать не собирается. Вторая — плоская, как гладильная доска, с кислым ртом профессиональной отличницы. Третья — крашеная, с такими бровями, что хоть линейкой проверяй, и взглядом, говорящим: «не подходи, кусаюсь по тарифу».

— Гвидо, — серьёзно сказал я, — иногда самолёт — это просто самолёт.

— То есть пас?

— То есть пас.

Он расхохотался и откинул кресло.

***

Час полёта прошёл как один глоток воды. За иллюминатором сначала висели рваные облака, потом пошла серая каша, и в эту кашу мы и ввалились на снижении. Самолёт мотало порывами ветра с дождем. Кто-то впереди ахал. Гвидо хладнокровно дожёвывал леденец.

В Новом Орлеане нас встретило не южное гостеприимство, а полноценный шторм. Пока бежали от трапа до автобуса, я успел вымокнуть так, будто кто-то от души плеснул на меня ведро воды. Ветер швырял в лицо мокрые листья, дёргал полы пальто, выл в проводах фонарей. Где-то в стороне залива гремело — глухо, утробно, по-взрослому.

— Добро пожаловать на юг, — пробормотал Гвидо, отряхиваясь у выхода из терминала. — Тёплый, гостеприимный юг. Мать его.

Такси нашли быстро. Водитель — пожилой темнокожий мужик с серебряной щетиной и глазами, повидавшими все ураганы Луизианы со времён Рузвельта — оглядел нас в зеркало заднего вида и сочувственно покачал головой.

— Шторм идёт, господа. Большой. Вам бы из дома сегодня лучше не выходить.

— Так мы и не выходили, — буркнул Гвидо, выжимая воротник. — Это нас вынесло.

Старик хмыкнул, вырулил на залитую водой трассу, и щётки на лобовом стекле запели свою монотонную песню.

— В отель «Ройал», стало быть? Хорошее место. Старое. Стены толстые — никакой ветер не возьмёт. Я там в шестьдесят пятом ночевал, когда Бетси на нас шла.

Дорога превратилась в реку. Машины ползли с включёнными аварийками, фары превращались в размытые пятна. По стёклам — сплошной поток. Гвидо смотрел в окно с детским любопытством, я устало откинулся на спинку. День получался длинный — слишком длинный.

В отель мы ввалились уже вконец промокшие. Портье — холёный мальчик в жилетке — окинул нас взглядом, в котором профессиональная вежливость воевала с искренним сочувствием, и быстро оформил ключи. На рецепции пахло кофе и старым мастикой, которой натирали пол. Где-то в глубине лобби тикали огромные напольные часы.

— Ресторан ещё работает? — спросил я.

— Ещё пятнадцать минут, сэр. Кухня закрывается, но мы вас покормим.

Поднялись в номера, побросали сумки, переоделись в сухое — и спустились вниз. В ресторане было пусто, как в музее после закрытия. Мы оказались последними посетителями. Официант принёс нам по стейку и по бокалу красного, потому что «в такую погоду, джентльмены, иначе нельзя».

Ели молча. Усталость накрыла как одеялом — тяжёлым, шерстяным. Гвидо несколько раз порывался что-то сказать, но в итоге только зевал в кулак.

— Спать, — сказал я наконец, отодвигая тарелку.

— Спать, — согласился он.

Поднялся в номер, задёрнул шторы — и всё равно сквозь них пробивались синие вспышки молний над заливом. Где-то далеко погромыхивало. Я скинул халат, рухнул в кровать, и последняя моя мысль перед тем, как провалиться, была не про Анджелину, не про Китти с зайками, и даже не про шторм.

А про то, что завтра в этом проклятом, мокром, грозовом городе у меня начнётся поиск закладки контрабасов. И что-то мне подсказывало — лёгкой она не будет.

***

Новый Орлеан — город с характером. С утра он показал нам, что умеет быть не только злым, но и щедрым. Ураган, который всю ночь скрёбся в окна и громыхал где-то над заливом, под утро решил, что этот Луизиана ему неинтересна, и ушёл куда-то на восток, к Миссисипи. Унёс с собой ливень, ветер и полтора дерева, выломанных у соседнего парка.

Зато оставил подарочек — холод. Настоящий, кусачий, нетипичный для этих широт. К утру термометр за окном показывал такое, что аборигены, наверное, доставали из чуланов свитера, не надёванные с прошлого десятилетия. А к восьми утра пошёл снег. Редкий, мокрый, нелепый — он касался мостовой и тут же таял, превращая улицы в липкую серую кашу.

Я смотрел на это безобразие из окна ресторана, ковыряя вилкой яичницу-болтунью.

— Видали? — Гвидо ткнул пальцем в стекло. — Снег. В Новом Орлеане.