Ловелас 3

— Босс, — подал голос Гвидо, и я понял, что он всю дорогу от улицы до лифтов что-то мучительно вспоминал. — Я узнал главного.

— Ну?

— Это Джо Ди Маджо.

Я посмотрел на него с недоумением.

— Родственники судьи, который нас судил?

— Нет, — Гвидо покачал головой. — Однофамилец. Он бейсболист из «Янки». Очень известный. Ушёл из большого спорта в прошлом году.

— И зачем он на нас напал?

— Я не знаю, босс

Отлично. Просто замечательно. Я умудрился испортить отношения с очередной звездой.

***

Нас встретила невысокая брюнетка лет тридцати в строгом сером платье — ассистент ведущего, как она нам сразу представилась.

— Мистер Миллер! Какое счастье, что вы согласились на эфир! Господи, какой у вас восхитительный костюм! Это итальянский бархат? А трость — это просто произведение искусства, дайте посмотреть, это агат? Настоящий? А где вы такую взяли, у Тиффани?

Я немного опешил от этого водопада восторга. После уличной сцены внизу контраст был как из морозильной камеры в парилку.

— В маленьком магазинчике на Ла-Сьенега, — честно ответил я. — Там один старый еврей держит ювелирную лавку, у него иногда попадаются удивительные вещи.

— Восхитительно! Просто восхитительно. — Она повела нас по коридору. — Меня зовут Луиза, я буду с вами до самого эфира. Мисс Монро, к сожалению, ещё не приехала, но мы ждём её с минуты на минуту. Пойдёмте, я представлю вас Дейву, он уже в своём кабинете, горит желанием познакомиться.

Луиза щебетала как птичка у кормушки, искренне, без скрытого дна. После KLTA, где нас встречали с такими лицами, будто мы пришли лично забрать у них детей в рабство, здесь было даже как-то непривычно.

Кабинет Дейва Гарроуэя был не то чтобы скромным, но подчёркнуто уютным — большой стол, пара кожаных кресел, фотографии с президентом Трумэном на стене, букет свежих хризантем на подоконнике. Сам ведущий оказался высоким худощавым мужчиной в очках в толстой роговой оправе, с приветливым лицом школьного учителя и неожиданно крепким рукопожатием.

— Кристофер! Рад, очень рад. Проходите, садитесь.

— Это Полли — представил я Адлер — Моя помощница

— Замечательно! — Гарроуэй подвинул ей кресло, спросил — Кофе? Чай? Виски предложить не могу, мы перед эфиром не употребляем.

Мы оба выбрали кофе.

— Кристофер, я должен вам сказать сразу, чтобы у вас не было никакого напряжения — включил обаяшку ведущий — Мы — национальное шоу. У нас двадцать пять миллионов зрителей засыпают под мое “Доброй ночи и удачи”. Им нужно лёгкое настроение, живой разговор, несколько улыбок. Мы не стравливаем гостей. Это методика KLTA, у них низкие рейтинги, они вынуждены. Нам это не нужно. Наш формат — беседа, а не поединок.

— Это обнадёживает, — осторожно сказал я. Нам принесли кофе, мы продолжили болтать.

— Мы хотим, чтобы вы рассказали про идею журнала. Про то, как вы до этого дошли. Может быть, пару забавных историй из жизни редакции. Мисс Монро, скорее всего, расскажет про саму съёмку — что ей запомнилось, какие были смешные моменты. Никакой политики, никакой морали.

— Договорились.

— И ещё. — Он поправил очки. — У нас в эфире идут телефонные звонки от зрителей. Живые. Минут десять где-то в середине программы. Зрители могут спросить что угодно — но обычно это всё довольно предсказуемо: где купить, когда следующий номер, как стать зайкой. Ха-ха-ха… Не волнуйтесь.

Вот тут я слегка напрягся.

Живые звонки — это всегда лотерея. В этой лотерее выигрывают редко, а проигрывают с грохотом. Любой фанатик из Алабамы, любой проповедник из Оклахомы, любой подставной звонок от Пенхаллоу — и вот ты уже оправдываешься на всю страну в прямом эфире. Но вслух я, конечно, ничего не сказал.

— Понял. Буду готов.

— Отлично! Тогда Луиза проводит вас в гримёрку. Эфир через сорок минут. Мисс Монро должна подъехать с минуты на минуту. Увидимся в студии!

***

Гримёрка оказалась маленькой, но уютной — большое зеркало с лампами вокруг, удобное кресло, столик с пудрами и кремами всех оттенков человеческой кожи. Внутри играло радои, легкий джаз. Гримёрша — пожилая дама с копной седых волос и руками как у хирурга — усадила меня перед зеркалом и принялась колдовать над моим лицом.

— У вас хорошая кожа, молодой человек, — сообщила она, разглядывая меня критическим взглядом. — Только слегка заматируем, а то софиты вас вспотеют. И под глазами пройдусь, у вас там тень.

— Плохо сплю, — признался я.

— Больше пейте воды.

— Не в этом дело.

— Женщины?

— В том числе.

Гримёрша хмыкнула со знанием дела и принялась за работу. Гвидо остался за дверью, Полли сидела на кушетке у стены, перелистывая сегодняшний «Лос-Анджелес Таймс» с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не читала.

— Полли, — сказал я, когда гримёрша вышла. — Я не понимаю. Ди Маджо — это фигура. Он бы не стал сам устраивать засаду, даже если бы у него были причины.

— Он же ее озвучил, — тихо проговорила Адлер.

Полли подняла на меня глаза поверх газеты.

— Его нынешняя невеста, Кит, — мисс Мэрилин Монро.

Я обалдел.

— Ты шутишь.

— Я не шучу такими вещами. Об этом писали в колонке Луэллы Парсонс две недели назад. Они помолвлены. Вот-вот объявят дату свадьбы.

Вот оно что. Вот откуда этот «опозорил мою невесту». Бейсболист увидел в журнале свою невесту — голую, раскидистую, на обложке и на развороте — и у него съехала крыша. Что, в общем, по-мужски понятно.

Гримёрша вернулась, продолжила колдовать. Через несколько минут дверь распахнулась — причём без стука, — и в гримёрку вплыла Мэрилин Монро.

Именно вплыла — другого слова не подберу. В облегающем платье из белого шёлка, с глубоким вырезом, в маленькой шубке из белого песца, накинутой на плечи, с этой её фирменной улыбкой и платиновыми локонами, уложенными волнами как у Афродиты Боттичелли, если бы Афродите в пятидесятые сделали пергидроль. За ней, нервно семенил её продюсер — Джулиан Блаустин.

— Кит! Дорогой! — Монро улыбалась мне как старому другу, которого не видела пять лет. — Ты уже тут! Джулиан, подожди меня в коридоре. Мне нужно поговорить с мистером Миллером наедине. И принеси мне воды — тёплой, без льда, ты помнишь, как я люблю.

— Но Мэрилин…

— Джулиан!

Этого было достаточно. Продюсер испарился.

Монро обвела взглядом присутствующих — гримёршу, Полли с её газетой. И этот взгляд был настолько выразительным, настолько ясным, что даже женщины всё поняли мгновенно.

— Я закончила, — пробормотала гримерша, собирая кисти. — Мистер Миллер, вы прекрасно выглядите. Удачного эфира.

— Спасибо.

Полли сложила газету и встала. Она посмотрела на Монро долгим, изучающим взглядом — как старший товарищ смотрит на младшего, прикидывая, каких от того ждать проблем. Потом перевела глаза на меня.

— Буду ждать в коридоре, — сказала она и вышла.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

Монро села на ту же кушетку, где минуту назад сидела Полли. Только сидела она совсем по-другому. Она не сидела — она расположилась. Как кошка на подоконнике. Изящно уложила шубку рядом, закинула ногу на ногу — медленно, с той особой, рассчитанной медленностью, которой вся Америка потом восторгалась в кино. И на мгновение, буквально на долю секунды — подол белого платья поднялся ровно настолько, чтобы я увидел то, что должен был увидеть.

У меня перехватило дыхание.

«Основной инстинкт», только что я подумал. Та самая сцена с Шэрон Стоун, которая в девяносто втором потрясла весь Голливуд. Да и мир тоже. Только там Стоун сидела без трусиков. А здесь, слава Богу, трусики всё же были. Маленькие, белые, кружевные, почти невидимые. Но были.